Антология Данута Гурская Мирослав Ковальский Марчин Звешховский 
Ведьмак: Когти и клыки. Сказания из мира ведьмака

Легендарные фантастические сериалы – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=50371499
«Ведьмак. Когти и клыки. Сказания из мира ведьмака / [Ред.‑сост. Д. Гурская. М. Ковальский. М. Звешховский]»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2020
ISBN 978‑5‑17‑113512‑6
Аннотация

Беловолосый ведьмак Геральт из Ривии разменял уже четвертый десяток лет. За это время сага о его приключениях приросла комиксами по обе стороны океана, не слишком удачной экранизацией, сверхпопулярной серией компьютерных игр и даже карточным «Гвинтом». Не за горами и главное событие – сериал от «NETFLIX». Так почему бы в ожидании нового киновоплощения Белого Волка не скоротать время за сборником рассказов, написанных по миру ведьмака? Особенно если рассказы эти – авторства молодых (и, без сомнения, талантливых) польских писателей, прошедших строгий отбор авторитетной комиссии во главе с самим Анджеем Сапковским.
Действительно ли жар‑птица – это миф? Что произошло во время очередной встречи Геральта и Литты Нейд, известной как Коралл? Чем закончилась совместная охота Трисс Меригольд и Ламберта на химеру? Почему все‑таки Койон презрел извечный ведьмачий нейтралитет и пошел на войну, и чем она закончилась для непримиримой эльфки Торувьель? Каков мэтр Лютик в роли призрака? Что на уме у стырги, за головой которой охотится беловолосый ведьмак?
Говорите, Геральт из Ривии умер? Полноте! Легенды не умирают!

Ведьмак. Когти и клыки. Сказания из мира ведьмака
(Ред.‑сост. Данута Гурская, Мирослав Ковальский, Марчин Звешховский)

Wiedzmin. Szpony i Kły

Copyright © for this selection by Niezależna Oficyna Wydawnicza NOWA sp. z o.o., Warszawa 2017
© С. В. Легеза, перевод на русский язык
© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Ну, да. Тридцать лет прошло.
Ведьмак, готовый наняться за три тысячи оренов… Впервые появившись в Вызиме, в корчме «Под Лисом», он был уже не молод. Побелевшие волосы, шрам на лице и эта характерная мерзкая улыбочка. Начал, что называется, с верхней октавы: трое бандюганов, потом стрыга и прочие чудовища – люди и нелюди, – не достойные жить в данном нам мире. А потом Белый Волк пошел своим путем. Тернистым, так бы я это назвал; ну что ж, каждый учится на своих ошибках.
Где‑то издалека мне со значением подмигивает Голливуд, но пока что – станем радоваться тому, что выловили на своем «ведьмачьем» конкурсе «Nowa Fantastyka» и «SuperNOWA»: одиннадцати рассказам, вдохновленным судьбами Геральта, а также его друзей и подруг. Я читал их внимательно, не вмешиваясь в текст.
Среди участников конкурса к тридцатилетию ведьмака есть люди очень талантливые. Наверняка они вскоре создадут свои миры или попытаются изменить уже существующие. Будем же за ними наблюдать!

Анджей Сапковский

Предисловие. Наследие Белого Волка

Когда некоторое время назад в интервью я поинтересовался мнением Анджея Сапковского, тот ответил так: «Есть только один оригинальный ведьмак. Мой. И никто у меня его не отберет». Естественно, он тут был прав, поскольку, что бы ни происходило, а Геральт останется его творением, неразрывно связанным с рассказами, напечатанными еще в «Фантастыке», теми, что были позже собраны в «Мече Предназначения» и «Последнем желании», и с пятью романами, которые составляют «Сагу о ведьмаке». Недавно – и несколько неожиданно – появился еще «Сезон гроз», и на этом канон (используя термин, описывающий миры «Звездных войн») пока что завершен.
Однако Белый Волк уже достиг зрелости, ему исполнилось тридцать, если считать от публикации рассказа «Ведьмак» в «Фантастыке» № 12 1986 года, и за время своей насыщенной приключениями жизни он дождался если не детей, то… отдаленных родственников. А потому, кроме Геральта из Ривии, мы знаем еще и Геральта из Комикса, Геральта из Компьютерной Игры, геральта из Фильма‑Который‑Мы‑Не‑Вспоминаем, Геральта из Американского Комикса, и даже Геральта из Большого Киева и несколько Геральтов из‑за восточных границ. В этом году мы дождались Геральта Музыки и с нетерпением высматриваем Геральта из Сериала – на этот раз по мечу – из рода Багиньского, по кудели – из «Нетфликса».
И вот в этой книге вы тоже найдете Геральтов, Лютиков, Ламбертов, Койонов и Йеннефер: всех «из Антологии».
Каждый из них, хоть и не является ребенком Анджея Сапковского, был – как бы оно ни прозвучало – зачат с мыслью о нем. Животворной искрой была здесь увлеченность тем, что авторы и авторессы разных поколений нашли и продолжают находить в историях о ведьмаке.
Ведь в нашем мире увлеченность – это мера величия произведения поп‑культуры. Взгляните на Супермена, Микки Мауса, Хеллбоя, Ксеноморфа, Кинг Конга или Дракулу – у каждого из этих культовых персонажей есть свой создатель/создательница, каждый из них ожил много лет назад в классическом уже на сегодняшний день произведении, каждый из этих героев остается живым в немалой мере как раз оттого, что произведение о нем оказалось настолько сильным, что повествование это увлекло прочих, переросло оригинал и получило новую жизнь в очередных инкарнациях. Например, «Дракула» Брэма Стокера нынче читается исключительно фэнами «ламповой» готики, однако сам граф продолжает раз за разом возвращаться – как это пристало настоящему бессмертному – в разнообразнейших воплощениях.
Нынче сделались модными так называемые «вселенные». Потому что и поп‑культура нынче – это множество разнообразных медиа, причем все из них продолжают требовать просто‑напросто хороших героев и повествований, тех, чьи судьбы будут важны для потребителей. Потому Гарри Поттер, несмотря на то что вырос из книг, уже перерос оригинального, вышедшего из‑под пера Роулинг, а Бэтмен имел столько воплощений, что и не сосчитать – нынче прошло уже почти восемьдесят лет после дебюта на страницах комикса, а Темный Рыцарь все увлекает и возвращается во все новых историях, благодаря им делаясь воистину бессмертным.
А Геральт из Ривии, ко всему прочему, еще и единственный «поляк», который движется такой вот тропой фигуры поп‑культуры.
И потому‑то эти очередные реинкарнации Белого Волка – суть свидетельства его величия. Эта антология – свидетельство тому. Достаточно заметить, насколько разные собраны в ней тексты, насколько по‑разному авторы и авторессы черпали из Анджея Сапковского; можно только удивляться, что, например, «Баллада о Цветочке» и «Когти и клыки» появились благодаря увлеченности одним и тем же произведением. Это доказательство богатства мира, разнообразия героев и героинь «Саги…» – персонажей, интересных настолько, чтобы продолжать рассказывать о них все новые истории.
А чуть ли не наибольшей неожиданностью в организованном «Новой Фантастыкой» конкурсе рассказов, из которого возникла и нынешняя антология, был тот факт, что, собственно, Геральт отнюдь не доминировал в этих повествованиях, что конкурсанты брались за совершенно разные элементы мира Анджея Сапковского, дописывая разнообразнейшие сюжеты; помню, что, читая очередной текст, я все продолжал тщетно ждать появления Белого Волка, опасаясь даже, что в рассказах окажутся описанными все, кроме него, что, возможно, авторы и авторессы испугались этой иконы героики и предпочли искать для себя иные тропы.
Конечно же, Геральта я дождался. Собственно, очередная история его и Лютика приключений, «Край чудес» Петра Едлиньского, и выиграла конкурс «НФ».
При этом вердикт, хотя и единогласный, оказался отнюдь не легким. Поскольку, если конкурс и показал нечто интересное, так это то, что, стоя на плечах Сапковского, многие авторы и авторессы могут претендовать на собственное величие. Я долго раздумывал, отчего этот конкурс стал настолько удачным, отчего в финал мы отобрали больше тридцати рассказов, каким чудом мы без проблем набрали данную антологию из одиннадцати из них – ведь все должно обстоять хуже, уровень должен быть ниже, нам бы радоваться, попадись нам хоть несколько произведений, достойных печати. Но чтобы настолько много? Странно было бы предполагать такое!
Но – вот же.
Разные творцы шли разными тропами. Яцек Врубель в «Когтях и клыках» показал известную нам историю с другой перспективы, Барбара Шелонг в «Без взаимности» почти эхом повторила прекрасное «Немного жертвенности», в «Крае чудес» же блестящий Едлиньский так удачно передал дух оригинала, что на миг мог бы нас и обмануть, заставив поверить, что мы читаем нечто новое от самого Сапковского. Но одновременно были и тексты, которые шли к оригинальному ведьмаку едва ли по касательной, трактуя героев или описанные в «Саге…» и рассказах истории как исходные точки для совершенно новых сущностей – тут я снова призываю в качестве примера отчаянно оригинальную и отважную «Балладу…», да добавлю еще «Урок одиночества» Гуля: сюжет в духе Сапковского, но весьма от него далекий, – а также «Иронию судьбы» Собеслава Каляновского и «Девушку, которая никогда не плакала» Анджея В. Савицкого, который – будучи прекрасно известным членам жюри по другим публикациям – перехитрил нас, выступив под женским псевдонимом. Два этих последних текста горстями черпали из бестиария, но, по сути, ни в чем другом Сапковскому не подражали.
Если же искать во всех этих рассказах общие моменты, то таковым будет глубокий гуманизм этих повествований. Независимо от того, говорили они о ведьмаках, эльфах, мантикорах, леших или кракенах, прежде всего – были это сюжеты о людях, о чувствах более или менее незначительных, – а этому в фэнтези мы как раз и научились у Анджея Сапковского, именно он указал нам, что силой истории является не дракон или охотник за чудовищами, но истина, которая делает историю универсальной. Отчетливей всего это наследие видно в трогательном «Размере повинности» и горьком «Без взаимности», как и в «Иронии судьбы» – уберите чудовищ, рыцарей, королей, и останется то, что говорит с каждым из нас.
Не стану утверждать, будто кому‑то из авторов или авторесс, чьи рассказы представлены в этом сборнике, удалось сравниться с силой оригинальных историй Анджея Сапковского. Это было невозможное задание, что я прекрасно понимал, предлагая редакции «Новой Фантастыки» идею подобного конкурса – как редактор отдела заграничной прозы, я прочитал тысячи рассказов, авторства таких мастеров, как Стивен Кинг, Джордж Р. Р. Мартин, Джо Холдеман, Нил Гейман, Филипп К. Дик или Урсула К. Ле Гуин, а отобрал в печать уже больше трехсот из них – и по пальцам одной руки могу перечесть те из них, которые я бы решился без сомнений поставить в один ряд с таким шедевром короткой формы, как «Немного жертвенности».
Потому что ведьмак – только один. Его создатель – Анджей Сапковский. И мы не желаем его замещать, а хотим просто отдать ему дань своего уважения. И лучше всего делать это творчеством.

Марчин Звешховский

Предел чудес

I

Ведьмак остановил коня на вершине холма и склонился в седле. Впереди лежали зеленые луга долины Чудовенки, однако путник не столько радовал свой взор, сколько прислушивался.
– Странно, – сказал он наконец.
Потому что странным оно и было – то, что, несмотря на обостренные ведьмачьи чувства, вот уже пару дней он не слышал птиц.
В долине уже вовсю царила весна. Пуща и вьющийся по ней тракт были наполнены жизнью. Кони ржали, насекомые звенели, люди, направлявшиеся к Чудовенке, кричали, орали и пели, и только птицы отчаянно молчали.
– Странно, – повторил Геральт получасом позже. Остановившись отдохнуть на маленькой полянке, он сидел на поваленном стволе дерева и наблюдал за воистину необычным спектаклем.
Неподалеку, среди кустиков сочной зеленой травы, как раз сидели три птицы с темно‑бурым оперением. Можно бы сказать, что – ничего особенного; однако были это не птицы нелетающие, а группка канюков. Геральт знал, что долина лежала на обочине обочины и за тридевятью межами, но и в эдаком‑то зажопье он, скорее, ожидал бы свистящих раков из пословицы, а не хищника, который изображал бы из себя фазана. Заинтересованный ведьмак некоторое время следил за канюками. Медальон не вздрагивал, не подал знака, что в игру вступила магия. Более того, казалось, что больше, чем каким‑либо заклинанием, поведение птиц вызвано страхом. Чего они страшились, и почему страх этот не распространялся на других живых существ – Геральт понятия не имел.
И трижды странность: проезжая дальше сквозь заросли, приближаясь к селению в сердце долины, ведьмак наткнулся на оживший кустарник.
Растущие прямо около тракта сплетенные кустища затряслись, закашляли, ругнулись, свистнули – и на тракт из зарослей вышел мужчина. Перо цапли торчало из надетой набекрень сливовой шапочки, синий же кафтан был лишен одного из рукавов‑буфф.
Однако на этот‑то раз ведьмак даже не подумал, что происходящее – странное совпадение. Мир, как он убеждался вот уже долгие годы, воистину мал.
– Геральт! – крикнул потрепанный мужчина, отряхнувшись уже от листьев. – Я так и думал, что и тебя искусит ярмарка чудес!
– Привет, Лютик. Я так и думал, что прежде, чем начнется сама ярмарка, ты уже успеешь попасть кому‑то под горячую руку.
– Да ладно, ладно, – поэт взмахнул голой рукой. – До Чудовенки я добраться не успел, остановился в соседнем сельце. А туземцы – такие туземцы. Жуткие дикари: в поэзии ни в зуб ногой, а уж тем более – в манерах.
– Есть смысл спрашивать?
– Ты что имеешь в виду, Геральт? Я не сделал ничего предосудительного, поскольку не успел. Все дело в том, что я, видишь ли, охотился на русалок…
– На русалок? Насколько помню, тут, несмотря на реку, русалок никогда не было…
– Эх, Геральт, не нуди. Назови девку русалкой – и никакая река не понадобится! Что плохо, семьи тут плодовиты как зараза, и на одну девицу приходится трое братьев. Да все ужасно грубы. Поймали меня, завязалась драка…
– Да конечно. За драку ты бы заплатил побольше, чем оторванным рукавом.
– Согласен, пусть так. Случилась стычка. Я от них сбежал.
– И каким же чудом, могу я спросить?
– Резво. Вперед, и не оглядываясь. Я тренировался.
Уж в этом Геральт не сомневался. Истиной, известной во всех Королевствах Севера, было то, что девять из десяти странствующих поэтов – неудачники и бесталанщина, рассчитывающие лишь на аплодисменты женской половины публики. Лютик же принадлежал к по‑настоящему одаренному меньшинству, что лишь помогало ему в азартном деле воскружения женских головок. А это было неотделимо от опыта молниеносной эвакуации.
– Ну, Геральт! Что так смотришь? Дай‑ка залезть на лошадь…
– Если хочешь вернуться в те края, то на охрану не рассчитывай.
– Я ведь не требую, чтобы ты бил морды сельским грубиянам. Довольно будет и глянуть на них косо да ухмыльнуться, как ты умеешь – и у них тут же в портках потяжелеет. Могу просить тебя хотя бы о малости жертвенности?
Геральт вздохнул, а осклабившийся поэт посчитал это капитуляцией. Которой, на самом деле, этот вздох, конечно же, и был.

* * *

– Значит, и ты направляешься в Чудовенку, на ярмарку. Покупаешь, Геральт? Или продаешь?
– Мне нечего продавать.
– Ну, а твои услуги? Туда всегда толпой валят те, кому угрожают некие проклятия, заклинания и всякие там монстры. Ведьмак тут пригодится.
– Намекаешь, что меня примут за еще одну диковину? А себя ты видел?
– Да ты в меланхолии, – вскинулся Лютик, но тут же вернулся к безнадежным попыткам разгладить одежду. На некоторое время это его утишило.
Они ехали крутой тропой через молодой подлесок, сквозь завесы нагретого воздуха и клубы лесных ароматов, и во вдруг установившемся молчании Геральта снова прошила игла беспокойства.
– В меланхолии, – повторил поэт. – Но у меня есть на это ремедиум. Представь себе, к Чудовенке я добрался вместе с группкой краснолюдов. Подслушал их немного, поймал пару связок рифм, и теперь вот, сидя в подлеске, где прятался от тех гневливых уродов, творчески все переделал. Теперь у меня на вооружении есть куплет…
– Слышишь?
– Что? Я ничего не слышу.
– Именно.
– Геральт, не пугай меня! Ты что‑то почувствовал?
– У тебя музыкальный слух. В здешних местах ты со вчерашнего дня. И не заметил ничего необычайного?
– Мы в долине Чудовенки, и полно тут чудов‑венков…
– Нет‑нет. Послушай. Вот сейчас.
Лютик покрутил головой, скривился, пожал плечами. Однако удивил Геральта, обронив небрежно:
– Ты о птицах? Ха, обижаешь меня, ведьмак. Сей феномен сразу же обратил на себя мое внимание, едва лишь я с краснолюдами съехал с холмов и углубился в лес.
– И?
– Что – «и»?
– Никого больше это не удивляло?
– Может, и удивляло. Однако время мое – замечу, ценное до чрезвычайности – полностью поглощали совсем иные дела.
– А птичье молчание – разве не хорошая тема для баллады?
– Легко узнать невежду! Никогда, Геральт, не сумеешь ты объять своим циничным разумом поэзию. Баллады, скажу я тебе, пишутся не о необычностях, но о банальностях. Искусство же состоит в том, чтоб сделать их небанальными. Тривиальное перековывается в экзотическое, отвратительное в прекрасное, ложь в истину…
– Верно, ты совершенно прав.
– Это вовсе не мои слова. Я цитировал.
– Ты совершенно прав, что я никогда не пойму эту твою поэзию.

II

Село они унюхали раньше, чем увидели.
– Чтоб их чума взяла, этих чужеземцев да понаехавших. Только понюхай! – простонал Лютик. – Смердит, будто тут две дивизии стоят!
Бард не слишком преувеличивал. Влажный лес дохнул на них волной валящего с ног смрада, особенно докучливого в тяжелом и парящем воздухе.
Большую часть года это была глушь, однако на время ярмарки превращалась она в цель различнейших паломничеств и пилигримств, в место воистину космополитическое и любого приветствующее раскрытыми объятиями. Сваливающаяся на здешние окрестности толпа народа должна была справлять физиологические потребности, а потому граничащий с селом кусок леса общими усилиями превращался в одно огромное отхожее место. Хотя Геральту случалось сражаться с риггерами и барахтаться в стоках, а мимику ведьмак контролировал превосходно, но и он не смог удержаться от гримасы. Лютик же отыскал где‑то в глубинах своего скромного багажа пропитанный духами платок, которым и обернул себе половину лица по разбойничьей моде. Так‑то они и въехали в пределы Чудовенки.
Некогда было это одно из многих сел на пограничье мира и дикости. Для обитателей село было в те поры безымянным, кое‑кто полагал его абсолютным зажопьем, и даже формально, согласно записям в книгах феодальных господ, село оное носило название немногим лучшее, поскольку именовалось Верхним Миноговым. Имя же Чудовенка оно получило десяток лет тому, когда случилась в нем первая ярмарка чудес.
Произошло это попущением судьбы. Случай хотел, чтобы на эти восточные рубежи Севера, граничащие с Лирией, одновременно прибыли четыре изгнанные из Лирии же группы с подпорченной репутацией. Первой были странствующие фокусники и циркачи вместе со всей своей дикой и разношерстной компанией – бородатыми женщинами, двухголовыми карликами и даже человекозвериными гибридами. Ко второй принадлежали изгнанники из Капитула, маги‑неудачники или ренегаты. Третьей группой были искатели кладов и артефактов, банда самозваных археологов, грабители подземелий, светлая полоса у которых позволила им отыскать некоторое число по‑настоящему действующих предметов.
А последнюю группу, ключевую для инициирования ежегодного торгового праздника, представляла пара братьев из некогда богатой купеческой семьи. Эти учуяли барыш, предоставили капитал и озаботились слухами, сперва удостоверившись, что до долины не дотягиваются обычные нормы и правила. Конечно, маги Капитула были сами себе закон, равно как и богобоязненные жрецы многих религий. Но, как оказалось, на первую ярмарку, довольно еще вялую, не прибыл никто из магов или священников. На последующие, уже куда большие, – официально тоже никто. Однако совсем несложно было различать их среди прибывавших. А поскольку чародеи и жрецы барыш чуяли за лиги, то, едва лишь таковой унюхав, принялись инвестировать, высматривать оказии, продавать и покупать с истовой верой в черный рынок. И дела крутились, а Чудовенка процветала.
Село лежало над озером, издалека сверкало на подорожных многоцветьем красок и приветствовало гостей шумом и гомоном, если не обращать внимания на смрад из кустов. На поросшем камышом берегу раскладывались приезжие, шли гулянки, и было понятно, что многие контрагенты прибыли с опережением и не теряли времени зря.
По другую сторону озера вставала крутая каменная стена высотой в добрых сто футов. На вершине ее стоял разрушенный замок, с такого расстояния едва видимый, особенно если брать во внимание маскирующую его зелень, оплетавшую раскрошенные стены. Замок был свидетельством упадка упомянутых уже купцов‑основателей. Прежде чем его успели достроить, он дотла сгорел вместе с обитателями, что устраивали внутри разнузданные празднества и оргии. Говорили о заговоре магов, о взрыве драконьего огня, о мстительных духах. Но что бы ни стояло за пожаром, на саму ярмарку оно не повлияло. Та пережила своих создателей и как раз разворачивалась перед Геральтом и Лютиком во всей красе.
– Вот такие рубежи – это я понимаю! – сказал Лютик, когда они проехали ограду и обнаружили лопающуюся по швам корчму. Засев с пивом на крыльце, приятели наблюдали за приливом человеческих и нечеловеческих толп.
Продавцы расставляли лотки вдоль мощеной аллейки, странно контрастирующей с виднеющимися на ее фоне сельскими хатами. Торговали здесь всем. Хотя большая часть безделушек была, несомненно, подделками, истинной магии попадалось так много, что медальон Геральта то и дело принимался подрагивать.
– Вот это я понимаю! – повторил Лютик, заглядывая на дно кружки. – Нет лучше долины Чудовенки, нет лучше недурной корчмы, услужливого хозяина и полного кошеля, который услужливость эту позволяет использовать!
О том, что пьет он за счет Геральта, поэт даже не заикнулся. А ведьмак смолчал.
– А помнишь, – продолжил совершенно этим не задетый Лютик, – наш предыдущий визит на край света? Середина лета, как и здесь. Чуда‑небыли, дьяволы и Живия… Привезли мы оттуда несколько вещиц…
Он при этом гладил лютню и вот‑вот уже собирался использовать ее; катализатором такового желания оказалась прохаживающаяся поблизости корчмы троица симпатичных девиц, при виде которых у Лютика аж глаза засветились. Однако запал поэта вдруг угас.
– Это они! – прошипел он во внезапном страхе. – Геральт! Те братья‑идиоты!
Ведьмак оглянулся. Сквозь толпу шла троица юношей, загорелых и плечистых. Миновали они коновязь перед корчмой, миновали крыльцо и прячущегося под столом Лютика, а потом исчезли где‑то в толпе.
– Эх, Лютик, Лютик, – покачал головой Геральт. – А я говорил. Я не твоя охрана.
– Да хватит тебе. Мы ведь каждый раз это проходим. Ведьмак нейтральный, ведьмак равнодушный, ведьмаки – не вышибалы и не эскорт, поскольку нет им дела до человеческих судеб. Знаешь, что я тебе скажу? Что такой нейтралитет, когда бьют друга – это говняный нейтралитет! И говняный друг.
– По правде, я должен был с тобой договориться изначально и следить за тобой с первого дня. Тогда бы ты не ринулся головой вперед в любовные битвы. И я мог бы теперь не переживать.
– Так ведь и не переживаешь. Видишь, они ушли себе. Впрочем, как я уже говорил, эти трусишки переполошатся уже от одной твоей мордуленции. Не то чтобы ты был уродливей половины этой толпы, однако… Они возвращаются! Геральт! Они в корчму идут! Не сиди так!
– А я все же посижу, – ответил ведьмак. – Попробую убедиться, насколько я уродлив.
Но все же Геральт смилостивился, дав аргументации трупно‑бледного поэта себя убедить. Незамеченные троицей братьев, они сбежали с крыльца и вместе нырнули в самую густую толпу.
В лабиринте прилавков, повозок, фургонов и палаток не понять было, на чем остановить глаз. От воплей торговцев и торговок болели уши, от массы расхваливаемого товара разбегались глаза. Геральту пытались всучить талисманы от всеразличных болезней, разнообразнейшие фрагменты разнообразнейших чудовищ, большая часть из которых наверняка была препарирована, а также реликвии, якобы принадлежащие телам святых, чье количество позволяло предположить, что оные святые на руках имели не по пять, а по доброй сотне пальцев.
Волчий медальон непрестанно подрагивал, а значит, среди этой шелухи наверняка скрывались чародейские жемчужины. По ярмарке крутились и маги. Нескольких Геральт узнал. Был узнан и он. Как ни странно, это нисколько не портило ему настроения. При виде его почти никто не начинал кривиться слишком уж явно. Это слегка улучшило ведьмаку настроение.
Но даже совсем недурного пива купно с отсутствием антипатии не хватило, чтобы окончательно его развеселить; в какой‑то миг он поднял голову и взглянул в синее небо. Оно было пустынным. Птичьи владения, лишенные хозяев.
Лютик, забыв о непосредственной угрозе, сделался слеп и к настроениям друга.
– Геральт, ты видел? – не умолкал он, стреляя глазами во все стороны. – Сапфирное вино! Самогон на сколопендроморфьих лапах! Чтоб его, нужно какого мецената найти, а то кошель пуст, а товары – искушают, ох, искушают! Эй, гляди‑ка, какие тряпки… Что это? Бараний кожух? Но не с обычного барана, а с твари‑людоеда из Маг Турга? О‑о‑о, а если насчет доспехов, то взгляни сюда! Что это? Доспех из чешуи морского сома? Теперь могу сказать, что я видел все – и при этом не слишком преувеличить, в чем ты меня, ведьмак, так часто обвиняешь… Геральт? О, боги, что оно так клювы дерет?
– Птицы, – медленно произнес Геральт. – Ужасно много птиц.
Он как раз приметил источник шума. Толпа проредилась – все убегали от какофонии карканья, щебета и писка. Перед бардом и ведьмаком открылся прилавок, один из тех, что посолидней. Истинная крепость со стенами и парапетами, выстроенными из клеток и клетушек. При этом птицы разнообразных мастей не сидели вежливо за проволокой и решетками, а, напротив, кидались, словно обезумевшие, устраивая адский бардак и соря перьями.
– Эгей! – кричал один из стражников ярмарки, которого можно было узнать по пристегнутому к кожанке отличительному знаку. – Чтой‑то вы тут устроили? Немедля успокоить экспонаты! Эй, девка, кто тут главный?
Окликнутая девушка, светловолосая и одетая в простой полотняный наряд, имела все знаки работы около птиц – поцарапанные предплечья, загаженную одежду. Под взглядом стражника и ротозеев она стушевалась.
– Господин… Они сами начали, ну, сразу, не пойми с чего…
– Ты, давай, не объясняй‑ка, а токмо принципала зови!
– Так нету его! Исчез три денька как, одну меня оставил…
– Верно! – вмешался кто‑то из аудитории, предчувствуя интересное представление. – Слышал, как пару дней тому Птичник пил «Под Обомшелым Троллем» и болтал, что ждет его непростая путь‑дорожка!
– Правда! – добавил кто‑то еще. – И яйцо у него было! Яйцо показывал!
– Он с яйцами завсегда ходил!
– Бают, оне магичные какие‑то!
– Еще драка приключилась, когда люди Ловчей Птичника схватить пытались!
– Тихо! – рявкнул стражник, но лавина голосов уже засыпала его.
Сквозь толпу протолкался лысый и толстый господинчик в жреческих одеждах.
– Не птицы се, а токмо демонский помет! – заверещал. – Одержание на них сошло! Я в том разбираюся, я с одержимцами дела‑то поимел! Слушайте, человеки, что вам скажу!
– Говори, говори!
– Многовато тут безбожия! День цельный хожу меж знаками ереси и святотатства! Чудесами се зовете, но чудеса – богам принадлежат! Вот и скажу вам: вся сия Чудовенка – одно лишь лже‑чудо, а я – конец сему положу!
Толпа угрожающе засвистела в ответ. Жрец скоренько откорректировал содержание своей речи и вернулся к теме демонов – куда более безопасной и увлекательной:
– Беритеся за оружье, у кого что есть, да бейте сию проклятую стаю! И поспешите, пока демоний не вышел из птичьей формы, да не собрался в истинное да жуткое свое обличье!
– Господин! – заплакала девушка. – Так не можно…
– Как не можно, коли можно! Станешь мне тута рассказывать, что позволительно, а что нет, словно ты богам ровня! А сие – уже богохульство! Беритеся за птичек, добрые люди, и чем быстрее, тем лучшее, а ты, девка, со мной пойдешь, на этот, как его, на суд божий!
Стражник, похоже, собирался было принять сторону девушки, но арифметику знал достаточно, чтобы отступить перед численным превосходством разгневанной толпы. Кто‑то там еще апеллировал к умеренности, кто‑то – к рассудительности, но без толку.
Геральт и Лютик завязли в тесноте, не в силах уйти. Геральт сражался с мыслями, а мысли эти все были о сраженье же. Потом все же привычные для толпы возбужденность и глупость достигли зенита, и из оравы выступила четверка сподвижников святого дела, дирижируемых жрецом. Выглядели они изрядно под хмельком, и, может, потому так чесалось у них приняться за дело. В руках сжимали ножи.
Девушка встала между ними и клетками, заслонила те собственным телом.
Птицы бились, суета все ширилась.
Геральт бывал уже в подобных ситуациях. Видел самосуды. Всегда сопровождала их одна и та же дилемма. Потом он принял решение.
Протолкался локтями сквозь толпу, пролез между ротозеями, шагнул вперед, к четверке поножовщиков. В людской ораве было не дотянуться до подвешенного за спиной меча. Да он сейчас от этого и сам решил отказаться. Слишком уж чесались кулаки.
Стоящий сбоку жрец был, оказывается, начеку.
– Дьяволово семя! – завыл он. – Ведьмин полюбовник! Монстр беловолосый, мерзкий кровопийца! Взять его, люди!
«С этим “кровопийцей” он перебрал», – подумалось Геральту. А потом ведьмак перестал думать. Дилемма превратилась в «бить или не быть». Четверка раззадоренных мужчин повернулась к нему с оружием.
– Отступите, – сказал он спокойно, растянув губы в практикуемой многие годы ухмылке. – Бросьте ножи. И валите на хрен, пока я не разозлился.
Но этих он не убедил бы даже всей гаммой паскудных ухмылок. Эти тоже умели считать. Четверо на одного, плюс две дюжины зрителей – и они согласно решили, что близится оказия сорвать аплодисменты.
Встали полукругом. Миг, и Геральт уже оценил всю четверку. Хромец – наверняка бывший военный. Потом – силач с написанной на лице жаждой драки. Претендент на звание фехтмейстера, державший нож, словно меч. И карманный воришка, человек низкий и крысоватый, перебрасывающий оружие из руки в руку.
– Последний шанс, – предупредил ведьмак.
– Бей дьявола!.. – надрывался жрец. – Бей, кто в богов верит!
Как видно, вера в народе оставалась сильна, поскольку вся стая без рассуждений бросилась на Геральта.
В словах жреца содержалось зерно истины: в этот момент Геральт и правда напоминал дьявола. Одетый в черное и дьявольски быстрый, он без проблем ушел от первых неловких уколов и тычков. Развернул противников, пнул хромца в здоровое колено, пока тот падал – наотлет влупил его прямо в зубы. Силач заворчал, вслепую метнул нож и выбрал кулаки. Плохо выбрал. Геральт ушел из‑под «крюка», вырвался из попытки захвата и сам ударил крепыша в горло. Тот забулькал, опрокинулся навзничь. Фехтмейстер занял опустевшее место.
Будь у Геральта рефлексы человеческие, удар ножом его бы достал. А так‑то, естественно, – не достал. После тычка фехтмейстер споткнулся о хромца, комично замахал руками и тяжело плюхнулся на задницу.
У карманника оказалось больше инстинкта самосохранения, но не меньше жажды крови. И все же он не рисковал: обошел Геральта и бросился на него сзади. Даже нечеловеческая ловкость ведьмака, даже полный контроль его сознания над полем боя не позволили бы ему уклониться.
Но уклонение не понадобилось. Карманник встретился – с размаху – с ведром, наполненным соскобленными птичьими отходами. Ведро от удара раскололось и окатило неудачливого убийцу с ног до головы, после чего тот со стоном свалился на землю.
Геральт отступил от этого достойного жалости зрелища.
– Спасибо, Лютик. Самое время.
Бард, который куда‑то делся во время мордобоя, теперь сиял гордостью, распрямляя плечи, и вот‑вот готов был начать раскланиваться перед зрителями. Удержал его клич побелевшего от злости жреца.
– Люди! – завывал боголюбивый муж. – Нешта дозволите случиться триумфу паршивцев в благословенном сем местечке?..
Геральт шагнул к нему – раз и другой. Лицо жреца сделалось салатного оттенка. Попытался он отступить, но неудачно: толпа блокировала дорогу к бегству.
– Еще одно слово, – предупредил ведьмак. – Один только еще «мерзавец» или «паршивец», и сделается здесь воистину мерзко и паршиво. Куда скверней, чем теперь.
– Мерзавец! Паршивец! Не станешь мне тут…
– Видишь, что я ношу за спиной? Видишь. А видишь, что за спиной у тебя самого?
Жрец непроизвольно оглянулся за спину.
Геральту не пришлось даже подходить, чтобы нанести удар, – он получил возможность пинка под зад. Влупленный с большим умением жрец полетел щучкой в расступившуюся толпу и нырнул прямо в величественную лужу навоза.
– Спасибочки вам, господин, – отозвалась опекунка лавки. – Спасибочки, но теперь стоит вам…
И тогда в игру вступила сила закона.
– Тихо! Отступить всем! Назад! – рычал стражник, ранее оттертый на край толпы. Крики тут бы не подействовали, когда бы не авторитет, поддержанный внезапно появившимися тремя его товарищами. – Где зачинщики? А подать их сюда!
– Сваливай, Лютик, – пробормотал Геральт краем рта. – Я как‑нибудь выкручусь.
– Прости, но именно я тут эксперт по выкручиванию.
– Да иди ты, зараза тебя забори!
Лютик уже собирался сбежать от вмешательства стражи, когда, к несчастью, на краю толпы материализовались трое братьев.
– Вона он! Хватай его, срамотника! Теперича не сбежишь, мы тя на месте охолостим…
– Я остаюсь, – сказал побледневший Лютик. – Эй! Господа стражники! Арестуйте нас! Мы признаемся! Во всем! Добровольно пойдем! Забирайте нас!
Стражники поступили по его желанию.

III

Их закрыли – этого‑то приятели как раз ожидали. Только не думали, что местом заключения окажется комнатка в задней части корчмы, той самой, на крыльце которой они попивали пиво перед началом скандала.
Стражники вели себя предусмотрительно. Отобрали у Геральта оружие, отвечали уклончиво, велели ждать. Кого, чего – не пояснили. Лютик отпустил поводья своего богатого воображения и принялся развертывать перед приятелем видение справедливости, отмеряемой стражами порядка с окраин цивилизации. У поэта не отобрали лютню, и он уже принялся подбирать веселые ноты к сладкому потоку краснобайства.
Снаружи истекало зноем разогретое летним солнцем небо. Стражник по имени Казмер, тот самый, который заведовал их арестом, пришел незадолго до заката.
Лютик атаковал его с порога в истинно графской манере:
– Воистину, царит здесь моральный упадок и падение нравов! Что, неужто годится гостей вашей Чудовенки обрекать на пленение – вот так, без слова объяснения, с неуверенностью в головах и, что важнее, с пустым брюхом?
Казмер махнул кому‑то ладонью. Внесли вполне недурной ужин. Лютик же надулся сильнее даже графского уровня.
– Что, вашсветлость? – спросил обеспокоенно стражник. – Забрать? Не станет вашсветлость кушать?
Из груди Лютика вышел весь воздух.
– Отчего же, съем.
Сам Геральт не сразу воспользовался угощением. Его радовало, что наворачивание ложкой отобрало у поэта возможность губительного красноречия.
– Выкарабкаются, – заявил стражник, предчувствуя вопрос. – Хвала богам, ни с кем большой беды не случилось. Что? Что вы так кривитесь?
– Это от упоминания богов, – пояснил Геральт.
– Ха, мог бы я и догадаться! Но, знаете, богобоязненному Карасю так просто с рук его подзуживания не сойдут. Здесь земля нейтральная и эта… ну… швецкая. А он нам уже чуть раньше за шкуру‑то залил…
– Рад слышать.
– И все же должный я сказать, что вы чутку перебрали.
– Перебрал, – согласился Геральт. – Все мы перебрали. Моя вина, господин стражник. У меня чувствительность.
– И на что же?
– На тупость.
– Понимаю, понимаю, прекрасно понимаю, – стражник ухмыльнулся шельмовски. – И вижу, что понравитесь вы ей.
– Понравимся – кому?
– Вы же ведьмак, верно говорю?
– Верно. Выдал меня меч, медальон или паршивость?
– Да ладно вам, господин ведьмак, не берите слова богобоязненного Карася близко к сердцу. Не далее как вчера паршивостью он назвал комнату кривых зеркал, поскольку, дескать, искривляют и уродуют богами созданный образ человека. А сказать по чести, так приговор этот он огласил, аккурат в то зеркало насмотревшись, которое ничего не искривляло…
– Довольно о жреце, если позволите. Кому мы должны понравиться?
– Великой Ловчей. Скоро вернется и явно захочет с вами поговорить, господин ведьмак.
– Это о чем же? Об инциденте на ярмарке?
– Да где там. Хотя… Хотя, может, и так. Поскольку речь там о птицах. Как поедите, милости просим наружу, да прошу прилично себя вести. Есть кое‑что, что стоит вам увидеть.

* * *

– Великая Ловчая… – бормотал поэт, когда стражник с несколькими товарищами вел их в направлении озера. – Великая Ловчая. Слыхивал я что‑то о ней, вот только не помню… сплетню, балладу или истинную правду.
Чудовенка успокаивалась – по крайней мере с виду. Сумерки клали предел торгам, зато отворяли поле для разнообразнейших разговоров да веселья. На малый их кортеж внимания никто не обращал; подпитие, будто заразное поветрие, быстро подчиняло себе село и окрестные стоянки.
– Великая Ловчая, – повторил Лютик. – Может, чародейка какая? Вот бы тогда нам свезло!
– Не вижу в том никакого везения.
– Как это? Я же известный крушитель сердец, ты – известный крушитель льда, умеешь добраться даже до холодного как сто дьяволов сердца чародейки…
– Лютик. Заткнись, будь добр.
– Это туточки, – откликнулся стражник.
Стояли они над колышущимся лесом камыша.
– Чего ждем?
– Увидите. Вот‑вот.
– Вижу озеро, – заявил Лютик, как миновало четверть часа ожидания. – И камыш. И обрыв. Я, конечно, поэт, да не какой‑нибудь там виршеплет, но в этом романтическом пейзаже я нисколько не могу заметить ничего необычайного…
– О! Вот оно!
– Что? Где?
– Огонь! Гляньте, господа. Вон тама, на вершине.
– Милостью богов и завистью дьявола клянусь, ты для того нас сюда тянул, человече, чтобы показывать огни? Геральт! Поддержи меня! Не дадим себя не уважать!
– А что там? – спросил спокойно Геральт. – Не эта ваша крепость?
– Ага, – проворчал стражник, не обращая особого внимания на вспышку Лютика. – Теперича гляньте‑ка, что там третью ночку уже вытворяется.
– Я, – бард выпятил грудь, – возьмусь решить вашсветлости проблему. Этот вот ведьмак подтвердит, что трудно найти голос разума лучше, чем я. Значится, наверняка кто‑то пошел в руины оной крепости. С хворостом. С огнивом и трутом. И разжег там костер. Тут и песенке конец.
– О, нет! – стражник не дал поэту перейти в наступление. – Не конец, а токмо начало. Зарница, так вот скажу.
И тогда они поняли, что Казмер не треплет языком зря.
Одинокое пламя, махонькая искорка, трепещущая на границе темной земли и освещенного месяцем неба, вдруг выстрелила гейзером в небесную высь, превратилась в столб огня, меняющий форму, пульсирующий и поджигающий собой небосклон. Зарево встало на весь горизонт, а в Чудовенке на миг сделалось светло, как в полдень. Раздались крики, скорее веселые – кто‑то радовался, словно от магических фейерверков.
– Да чтоб мне язык вырвали и пальцы отрезали! – просопел Лютик, замерши с рукой на шляпе. – Что это было?!
– Это‑то, – ответил стражник, – и хотела узнать Великая Ловчая. Пошла туда вчера, да без толку. Пошла и сегодня. Скоро возвернуться должна. И наверняка пожелает совета ведьмака.
Геральт молчал, всматриваясь, не щуря глаза, на инфернальный спектакль.

* * *

– Да‑а‑а… – Великая Ловчая наклонилась к ведьмаку, улыбнулась понимающе. – Именно так‑то я себе и представляла прославленного Белого Волка.
«Без взаимности», – подумал Геральт.
Мерринда Хеврот, почетный член Лиги Охотников, укротительница гоблинов в горах Пустельги и добытчица Семи Трофеев, известная также как Великая Ловчая Севера, имела множество титулов. И все же широкая публика ее не знала, да и сама она не гналась за славой. Геральт не знал, чего ему ожидать.
Он сомневался, чтобы Ловчая была чародейкой, и оказался прав. Потому что Мерринда Хеврот, кажется, отличалась от чародеек всеми своими чертами – по крайней мере внешними. Была это бой‑баба, широкая в плечах, упакованная в кожаный панцирь, коротко остриженная, загорелая и вся в шрамах. Глаза ее, мало того что небольшие, так еще и постоянно прищуренные, на простецкой физиономии были почти не видны. Но именно эти глаза – единственное во всей Ловчей – напоминали Геральту чародеек. Глаза скрутатора, бездушные и злобные. Злые. И очень умные.
Несмотря на отсутствие правовых оснований, Великая Ловчая обеспечивала в Чудовенке мир. Послушание обеспечивали ее подчиненные, уже издалека кажущиеся сборищем разбойников. Как пояснил Казмер, они прекрасно умели договариваться со стражей Чудовенки – поскольку Ловчая не раз и не два противостояла угрожавшим селу чудищам. Однако ведьмаком она не была. Охота была ее страстью, а не выученной профессией. Фанаберией женщины из обедневшего рода, открывшейся в новых обстоятельствах.
Специально для нее постоялый двор освободили от гостей. Тех, кто возражал, погнали силой. Геральта и Лютика сопровождал только Казмер. Перед самым прибытием Ловчей они успели коротко с ним поговорить.
– Расскажи об этом замке, – попросил ведьмак.
– А что там рассказывать? Ничего там нету. Голые стены, пустые кладовые, пепелище, все заросло. Токмо я давненько там был. И вообще мало кто там шляется.
– И почему же? Из‑за репутации проклятого места?
– Да где там. Просто далековато да высоковато. Кому бы хотелось жопу по горкам да кустам волочить. Ежели уж унесли оттуда, что только можно, то пусть развалины и стоят себе да гниют. Да вот только теперича там огни горят.
Когда снаружи затопали сапоги, Геральт прошипел поэту:
– Пасть не открывай. Говорить буду я.
Лютик, хотя бы раз выказавши послушание, пасть не открыл – по крайней мере не сразу.
Ловчая вместе со свитой вошла в корчму. Запахло землей, хвоей, а потом и гарью. Вздохнувши и отстегнув меч, женщина уселась на лавку напротив тактично молчащих Геральта и Лютика.
– Вота они, госпожа Хеврот, – отозвался Казмер. – Лютик, мировой славы поэт, да Геральт из Ривии, ведьмак, прозванный Белым Волком.
Великая Ловчая оскалилась в чуть щербатой ухмылке растрескавшихся губ.
– Да‑а‑а… Именно так‑то я себе и представляла прославленного Белого Волка.
«Без взаимности», – подумал Геральт.
– Прости, госпожа, мою наглость, – начал он, – но, полагаю, мы оба профессионалы. Потому перейду к конкретике, поскольку мы наверняка ее любим и ценим…
– Спросишь ведь, что вы здесь делаете, а?
– Да. И что делаешь тут ты, госпожа.
– Никакая я не госпожа, не с той поры, как овдовела благодаря собственной вооруженной ножом руки! Я Ловчая, как ты – ведьмак. Нас определяет наша профессия. А что до причин, из‑за которых вы тут пребываете… Присутствующий тут Казмер – человек рассудительный. Не наказал вас за устроенный скандал, да к тому же заметил, что вы можете помочь в решении нашей… проблемы.
Говорила она быстро, говорила громко и небрежно, но из‑за фасада простоты проступали знаки благородного происхождения: акцент, слова, поза того, кому по факту рождения принадлежат честь и слава.
– Мы не устраивали скандалов специально, – сказал Геральт. – Я попросил группку милсдарей, чтобы те успокоились и опамятовались. Они не послушались. Это была самооборона.
– Ведьмачья самооборона – это почти нападение, – заметила Ловчая. – Но не бойтесь! Этот жрец и мне был немил. Не слишком‑то он приязнен к женам, от коих требовал покорности да скромности. Казмер как страж закона может говорить иначе, но жрецу головомойка и десяток‑другой горячих прописаны были, как карлику ходули. Однако ж прежде, чем мы перейдем к делам, можешь ли ты, Казмер, организовать какой еды? Для нас и моих людей. Умираем от голода. День был длинным.
Распорядились насчет еды, слуги забегали вокруг стола, и между Ловчей и Геральтом с Лютиком мигом вырос редут мисок и строй кувшинов.
– Если речь не о наказании, – продолжил терпеливо Геральт, – остается лишь проблема замка и ночных огней.
– Казмер, ты им показал?
– Так точно. Они видели.
– Вы видели. А я, ведьмак, знаешь ли, только‑только оттуда возвратилась. Из целый день тянувшейся попытки добраться на вершину, к замку. Жестокое фиаско. Бродить по кустам и обрывам, по грязи и зарослям, да еще та птичья зараза.
– Казмер не вспоминал о том, что уже дойти до замка – граничит с невозможностью.
– Потому что не граничило. Пока не появился в нем огонь. Прежде чем птицы во всей долине не начали впадать в амок.
Геральт заколебался. Он не любил неизвестности, особенно в делах, где он сам был экспертом. А как ни посмотри, он до сих пор не видел общего элемента для всех этих событий, их связующего звена.
– Ты – Ловчая, – сказал он. – Значит, ловишь. И говоришь с ведьмаком. А значит, хочешь за чем‑то поохотиться. За чем‑то, что напугало всех птиц в окрестности. За чем‑то, что плюется огнем в небо, как усевшийся на хребте драконище.
– Не дракон, но близко. Меня начинает веселить твоя осторожность в суждениях, ведьмак. Вроде бы ты и знаком с постконъюнкционной фауной, но, похоже, не знаешь, что таится в старой крепости?
– Не знаю. Действительно не знаю.
Ловчая отсалютовала ему кружкой так резко, что пролила на стол.
– Рарог, – сказала она.
Лютик приподнял бровь, но продолжил сидеть тихо. Скорее из‑за незнания, чем нежелания говорить.
– Рарог – это миф, – решительно сказал Геральт. Он утомился, весь этот ералаш ему надоел. – Как раз один из тех, у которых нет реального соответствия и которым нет объяснения. Потому что рарогов не существует.
– Золотые драконы, – фыркнула Ловчая, – тоже якобы не существуют. А я такого видела.
– Правда? – вмешался Лютик. – И где это?
– Да на зерриканских границах, в землях драконопоклонников, где расцветают их культы.
– Поверю, когда сам увижу, – отрезал Геральт. – Да боги с ними, с драконами, не о них речь. Рарогов, повторюсь, нет.
– И с чего бы ты настолько непоколебимо уверен, а, ведьмак?
– С того, что ни один ведьмак ни разу не встречал рарога.
– Так сильно доверяешь рапортам своих собратьев? Погоди‑погоди. Поскольку с ведьмаками меня единит миссия убийства чудовищ, я вполне неплохо ориентируюсь в вашей непростой истории. И знаю, что некогда ведьмачьи школы не ладили друг с другом. Ты, например, волк, а значит – Каэр Морхен. Я угадала?
– Да.
– Видишь! Мы довольно много друг о друге узнали! Еще чуток – и станем сравнивать шрамы, а, поверь, у меня их найдется пара‑другая, тут и там, эх! Возвращаясь к теме… Ведьмаки из Каэр Морхена могли никогда не встречать рарога. Но уж ведьмаки из Повисса, из школы Кота, имели побольше счастья.
– Есть какие‑то задокументированные случаи?
– Есть слова очевидца.
– Я бы не доверял Котам. Многие из них закончили на тропе наемных убийц. А у многих помутилось в башке. Если бы я сам поговорил с тем свидетелем, с глазу на глаз, как один ведьмак с другим ведьмаком…
– Такого сделать не получится, – скривилась Ловчая. – Бедолага скопытился в какой‑то дешевой корчемной поножовщине. Но его словам я доверяю. Рароги существуют. По крайней мере существовали. Некогда. И снова станут существовать. Скоро. Это вовсе не пустая мечта, что истает, как осколок льда в ладони. Один как раз проклевывается на вершине горы.
– Мифы, сказки, чудеса на палочке.
– Чудеса, чудеса, и жестокие чудеса. Но поверь, Геральт, чудеса случаются. Обычно как раз тогда, когда их не ждешь. Теперь у нас есть преимущество, используем же его. Придушим чудо в зародыше, прежде чем оно явится людям.
– Рарог! – не выдержал Лютик. – Помню, вспоминаю! А чтоб меня, вот это история! Чудеса, мать его, истинные чудеса! Ведь рарог – не что иное, как жар‑птица!
– Жар‑птица, верно, – подтвердила Ловчая. – Вот так энтузиазм! Вот так запал! Но по ведьмакам, холодным профессионалам, чудеса стекают, как вода с гуся…
– Гуся? – фыркнул Лютик. – Да они и сами как эти гуси. Только и гогочут одну и ту же песню: это чудовище такое, то – сякое, этого не трону, то вымирающее, это – неопасное, а вон то – и вовсе не существует. Не удивляйся Геральту, госпожа. Он всегда такой. Не поверит, пока не пощупает. Но если не хочет говорить, то я с удовольствием заполню лакуну! Итак, вообразите себе, что я знаю то, чего не знают ведьмаки! Я готов помочь в охоте…
– Лютик, – прошипел Геральт.
– …потому что я, как заслуженно гласит слава обо мне, являюсь специалистом по легендам и мифам.
– Лютик!
– Спокойно, Геральт, – прервал его с достоинством бард. – Выкажи же немного жертвенности.
– Я на это рассчитывала, – призналась Ловчая. – Калики перехожие, старые няньки и виршеплеты – это неисчерпаемая сокровищница легенд и быличек о любых чудесах. И в каждой из них может скрываться истина.
– Лютик, ты минуту назад и понятия не имел, о чем речь…
– Сбило меня название «рарог». Зато о жар‑птице – о, о ней я слышал. Всякий бард знает балладу о жар‑птице и драконице, о Баал‑Зебуте в теле гада, который сражался с рарогом за владение миром. О ветре южном и северном, о возникновении пустыни Корат… Хм, дай‑ка покопаюсь в памяти… Жар‑птицы рождаются из драконьего яйца, закаленного в вечном огне подземелий и текучих скал… Сперва подбрасываешь его в птичье гнездо во время новолуния, потом приносишь жертву всесожжения, а на гари сам берешься за высиживание яйца. Пока на девятый день не откроются Девятые Врата Бездны, и тогда в мир приходит жар‑птица. Владычица небес, страх птиц, госпожа огня…
– Перестань, Лютик, – кисло сказал Геральт. – Ты сейчас кажешься даже не виршеплетом, а старой нянькой.
– Я правду говорю! Ну, чуть приукрашенную!
– Да ерунда.
– Правду балладную, уж извини.
– Я и говорю. Да ты сам подумай, о чем болтаешь. Удивительно, чтобы такой вид вообще мог выжить и развиться.
– Ха, думаешь, подсек меня? А вот и нет. Потому что, видишь ли, этого вида, собственно, и нету. Но он был. Наверняка был!
Их обмен фразами Ловчая выслушивала с явным удовольствием.
– И что же еще умеет эта жар‑птица, согласно певцам, а? – спросила она.
– Она – владычица любых птиц, суверен широкого неба, конкурировать с которой может лишь трубадур, успокаивающий птиц песнью…
– Да хватит уже, – оборвал его Геральт. – Мы что, собрались сказки рассказывать?
– Нет, – Ловчая моментально посерьезнела. – Мы собрались сказку убить.
– Господин Казмер, – отозвался ведьмак. – Ты внимательно прислушиваешься. Не считаешь все это несмешным фарсом?
Стражник покачал головой.
– Хотел бы, господин ведьмак, и должен бы. Но видывал я, что видывал. Не токмо огонь. Как госпожа Хеврот сперва сказанула, что оно там – рарог, то я себе подумал: «рарог‑шмарог, посказушки одни да дурость дурная». А потом отправился с первой экспедицией на гору. Как проводник. Боги, что там было! Мало того, что столп огненный да тьма переливчатая, так еще и птицы нас атаковали.
– Хотите сказать, что птицы не дали вам добраться до замка?
– Точно так оно и есть, – кивнул Казмер. – Обезумевшие птахи. Ровно так же обезумевшие, как и в клетках Птичника. Целыми стаями пикируют с небес – клювы, когти и визг. А там идти непросто, потому как единственная дорога‑то – тропка узенькая и открытая, – по‑над пропастью ведет.
– Стало быть, никто не видел этого… рарога.
– Нет, – ответила Ловчая.
– Лютик. Уходим. Это не вопрос цены. Мы тут просто ни к чему. Поблагодари за ужин и…
– Сидеть!
Ловчая подтвердила свои слова ударом кружки в стол.
– Сидеть! – повторила, чуть ли не взрыкивая.
Геральт не сел. Лютика же это вылезшее вдруг из мешка шило так удивило, что он онемел.
– Значит, вот оно как, – кивнул ведьмак. – Значит, не дружеская беседа, предложение либо просьба. А просто угроза.
– Я пока ничем вам не угрожала. Видите ли, я настолько не рассердилась.
– Взаимно.
– Спрячь‑ка свою гордость во вьюки, ведьмак, и сядь, если я приказываю! Смотри, чтобы не оказалось это твоим последним желанием.
– Господин Казмер. Как понимаю, уважаемая госпожа Ловчая не может приказывать другим постояльцам Чудовенки…
Стражник откашлялся, опустил на мгновение взгляд.
– Не может, конечно. Но действует она для блага нашего закутка. Потому‑то – лучше вам ее послушать, господа. Для собственного блага.
Геральт осмотрел затененные углы. Разбойники Ловчей подпирали стены. Все неподвижные – до времени. Ждали только приказа действовать. Потом ведьмак заглянул в глаза Ловчей: прищуренные, пронзительные, выжидающие.
Под их взором Геральт сел.
– Я должен вам помочь.
– Да. Вы оба.
– Лютика мы в это мешать не станем.
– Он только что доказал, что обладает важными сведениями об интересующем нас… явлении. А также – определенной компетенцией, необходимой, чтобы взобраться на вершину. Учитывая же его репутацию, он наверняка отправится с тобой, ведьмак, в логово чудовища. Верно, господин виршеплет?
– В‑верно, – выдавил из себя Лютик.
– Мы отведем вас на гору. Первым твоим заданием, Геральт из Ривии, будет найти дорогу.
– И отчего же мне это удастся лучше, чем предшественникам? Почему не магу?
– Магу? Ха! Я – Ловчая. Это моя добыча! Не отдам ничего магам!
– Они наверняка заметили огонь и зарево.
– А как же, заметили. К счастью, в этом году тут нет важных персон. Пока нет. А прочие решили уступить моим уговорам и авторитету здешней власти. На гору не суются. Но скоро начнут, а потому я требую поспешности.
– Маги имеют свой интерес, так пусть будет ведьмак, у которого интереса нету, да? Я не всесилен. Не сумею справиться с чудом.
– У ведьмаков свои методы. Эти ваши Знаки, нет? Ваши эликсиры. А кроме того, у тебя есть певец. А певец, как гласит та самая легенда о жар‑птице и драконихе, может отогнать направляемых волей рарога птиц.
– Я не верю в волю рарога. И не верю в легенды.
– Тихо! Твое второе задание – нейтрализация угрозы.
– В рарога я тоже не верю, а потому…
– Мне нет дела до твоей веры или неверия, потому что я‑то знаю, что он там – есть! И не рарога ты должен убивать, но того, кто желает его напустить на наш мир.
– Человека.
– Верно.
– Птичника.
Геральт угадал точно. Впрочем, и загадка‑то не была слишком сложной.
– Птичник! – вскинулся Лютик. – Ну да! Те, на ярмарке, болтали о нем, что… Один из торговцев готовит миру жар‑птицу?..
Ловчая сплюнула, и выражение лица при этом было у нее мерзким.
– Торговец, – фыркнула. – Дурак. Одержимец! Не знает, с чем связался. Стал хозяином проклятого яйца, которое я выслеживала через половину Зеррикании и в полях Хакланда. Оно из храма Баал‑Зебута, украла его банда отчаянных парняг, а потом яйцо добралось аж сюда. Сюда, где чудесам приходит конец, где они станут оценены и проданы.
– Благородная миссия, – без особой иронии заявил Геральт. – Однако есть немало «но». Особенно одно: я‑то ведьмак, не наемный убийца.
– Чудовище, тварь, человек… Для тебя и правда есть разница? Мы оба номинально убийцы неестественных тварей. Охотимся на них, но есть на нашей совести и люди. Разве не так, Мясник из Блавикена?
Ведьмак не покраснел; бледнеть ему тоже было не с руки: бледным Геральт был всегда. Но она все равно заметила изменение на его лице.
– Не переживай, ведьмак, – фыркнула Ловчая. – У многих из нас на совести грешок человекоубийства найдется. Так, очередной аргумент для того, чтобы вы рассудительно и осознанно выбрали сотрудничество со мной. Вы когда‑нибудь слыхали это имя: Висельница? Ха, по лицам вижу, что слыхали. Так представьте себе, что эта попавшая под инфамию Лесничая, преследовательница духобаб и беглых эльфов, замирительница нелюдей – это именно я. Так как оно будет? Поможете мне в охоте или предпочтете стать на ней зверем?
– Зверь, – внезапно отозвался Лютик, удивительно гордо, – может и укусить, когда его загоняют в угол.
Говоря, поэт поглядывал на Геральта, ища поддержки. Не нашел. Ведьмак просчитывал шансы. Вспомнил, что говорили о Висельнице. Были это рассказы, наполненные криками и плачами, пожарами и кровью.

IV

«…как тебе наверняка известно, мой Читатель, несмотря на то, что я принимал участие во всем том вертепе с жар‑птицей в главной роли, никогда не сложил я балладу, прославляющую ту страду. Причина была прозаичной и простой, хотя и не простецкой – виной всему оказалась травма, серьезная болесть и дурные мысли, что окружили меня после нашего восхождения на гору подле Чудовенки. Мысли эти связаны были с моим искусством, поскольку я, как поэт и бард, сыграл ключевую роль в тех чреватых последствиями событиях. Но, не опережая факты, начну с того, что предшествовало форсированному маршу.
Посоветовавшись с Геральтом, мы согласно решили, что нет у нас выхода – надлежит поступить согласно завуалированным приказам Великой Ловчей, которую мысленно принялся я тогда называть Великой же, однако не Ловчей, а самкой пса. И вот, решили мы как можно быстрее отправиться к подножью горы.
Перед тем как покинули мы Чудовенку, повстречались мы с девицей из лотка сего таинственного Птичника; хотя все еще встопорщенная и довольно неловкая, благодаря моему и ведьмаковому заступничеству она немало похорошела. Более того, имела для нас и ответную благодарность, а именно, двухзвездный амулет, якобы символ Баал‑Зебута, мрачного божества с Востока. И как после оказалось, она тоже знала легенду о рароге и о том, как одолел его дракон – манифестация того божка.
Геральт, как обычно, подарка принимать не хотел. Я же выказал куда больше такта и заставил его взять медальон, горячо поблагодарив и заметив, что жрец по имени Карась, поймай он девушку на обладании такими‑то аксессуарами, точно приказал бы дать ей батогов. Она, молодка решительная, ответила, что нам стоило бы не нарекать, а поблагодарить, да и что Карася уже нету. Исчез, как и ее хлебодатель, сиречь Птичник.
О нем же могла она нам рассказать немногое: как он нанял ее с неделю тому, сразу после того, как сам‑один въехал в Чудовенку вместе с крылатой своей свитой. Был это интроверт, любящий свою интровертность и на каждом шагу защищающийся от попыток влезть в его безопасный кокон; иными словами – одиночка, грубиян, ворчун и хам. Плохой он был человек – так она нам сказала. И пожелала нам, уходящим, удачи.
Увы, как видно, пожелание ее не помогло, поскольку удачи‑то нам не хватало.
Началось все с чащобы. Зеленая мерзость спутанных ветвей, ям и вездесущей паутины с самого начала затрудняли нам восхождение. Люди Ловчей и сама она сопровождали нас, имея намерение доставить нас на место, до которого они чуть ранее сумели добраться. Всюду царила тишина, поскольку вокруг не слыхать было птичьих трелей и щебетанья. Их место заполонили насекомые.
Сам я, как известно моему Читателю, за время долгих вояжей сделался тверд к лесным неудобствам, однако в скромности своей признаюсь, что в тот день и я вздрагивал под напустившимися на нас тучами комаров‑чудовищ. Казалось мне, что кто‑то следит за нами, однако с людьми Ловчей подозрениями я не делился.
Наконец мы встали на поляне, высоко, а прямо под и пред нами раскидывалась панорама долины, селение и озеро, что не знали об угрозе, которая начиналась сразу же за межой. Тут‑то Ловчая и указала нам тропку, что одна вела к крепости. Та рыскала влево‑вправо диким серпантином над отвесным обрывом, где до земли было футов двести. И у самых мужественных из нас от такой‑то высоты начинало кружиться в голове.
– Ступайте, – сказала нам на прощанье Великая Ловчая, глядя слезящимися глазками. – Найдите проход. Мелодией либо ведьмачьими рефлексами – мне все едино. Найдите этого сукиного сына Птичника и выньте яйцо рарога у него из задницы.
Мы послушались, поскольку имела сия особа с дюжину головорезов, причем всех – таких же мерзких и неприятных, как и она сама. Уже сам на сам с Геральтом, идя над бездной, я спросил его об эликсирах и причинах, по которым он не стал их заранее принимать. Тот ответил, что «если в общем, то там будут только птицы». Несмотря на мои уговоры, остался он по‑ослиному упрямым. И ошибся, поскольку это, конечно, оказались птицы, но не «только», а «аж».
И скоро поняли мы, отчего вооруженная банда оной Ловчей не одолела склон и испугалась птиц. Атаковали они нас внезапно, когда мы шли каменным перевалом над пропастью. Прилетели ниоткуда, словно осы, что едва вылупились из земных гнезд. Целый рой перьев и клювов. Прежде чем эта туча накинулась на нас, ведьмак приказал мне отступить как можно быстрее, а сам попытался совладать с птицами при помощи меча и Знаков. Я нарушил его помыслы и, отбросив прочь страх, сделал то, о чем говорили легенды: овладел ошалевшими птицами при помощи песни.
Так оно и было, верный мой Читатель.
С помощью моей силы мы и избежали поклевывания да когтераздирания. Правду гласило древнее сказание! Признаю, что, несмотря на глубокий ужас, который не отпускал меня в то утро, я, без ложной скромности скажу, оказался на высоте. Да! Я собственноручно отогнал тучи птиц! Первые ноты на лютне нетрясущимися пальцами (поскольку были это пальцы творца) и первые строки баллады о жар‑птице – этого хватило с избытком, чтобы разогнать опасность. И не верьте Арно де Миттхоффу, если он утверждает обратное, сей – бесталанный завистник и виршеплет, а не певец и бард, как я!
Птицы словно бы немедленно отрезвели. Вся эта видовая мешанина мигом разделилась, сгруппировалась, разлетелась во все стороны, исчезла и очистила от себя небосклон. Истинный венец моей длинной и плодотворной карьеры, момент триумфа искусства над жизнью, красоты над хаосом – хотя, признаюсь, когда уже все закончилось, охватила меня еще ужаснейшая тревога. А кроме того, испытывал я огромное сожаление, что там не было аудитории, которая могла бы дивиться моему шедевральному действу!
Ведьмак, как оно с ним случается, поблагодарил сухо и глухо и нисколько не дал понять по себе, что исполнившееся содержание легенды, истинное чудо, коему он оказался бенефициентом, хотя бы несколько его тронуло. Я заметил, как, полагаю, и ты, мой Читатель, что друг мой Геральт неоднократно тщетно пытался сойти за резонера, который неприступен для соблазнов сверхъестественного.
Чуть позже встали мы у порога крепости. Симпатичный там оказался домик, добрая усадьба, несмотря на торчащие из окон ветви и плющ, даже невзирая на копоть, покрывающую стены. Там, на подворье, и Геральт приложился наконец к успеху нашей экспедиции.
Ибо меж кучами камня, изо всех этих руин, вдруг ударил огонь. Расцвел пламень, один из языков которого вырвался чуть ли не между нашими стопами, чуть не лишив меня возможности продлить однажды свой род. Потому не удивляйся, мой Читатель, упомянутой уже мною травме и нежеланию складывать балладу о моих подвигах в Чудовенке – неважно, насколько те были мужественны. Геральт же мигом воспользовался своим воистину кошачьим рефлексом и ловко пробрался сквозь лабиринт вертикальных языков огня, оставив меня позади.
И как оказалось, едва лишь он достиг противоположных врат, огни погасли. Такими были фанаберии одичавшей магии. Вместе мы прошли во вторые врата. На раскидистой террасе, откуда взгляд дотягивался едва ли не до массива Махакама, застали мы первопричину наших неприятностей, то есть – оного Птичника.
И было совершенно так, как я и ожидал: приземленно и невозвышенно, поскольку не может оказаться возвышенным тот, кто сидит с яйцом в заднице.
Лютик, «Полвека поэзии»

* * *

Птичник представлял собой почти разновидность пустынника – заросший, сгорбленный, щурящий один глаз и таращащий другой, говорящий сквозь сплевывание, кряхтение и ворчание:
– Ни шага дальше! Кыш, кыш из моего дворца! Прочь, маханные вы слуги той неотмаханной бабищи!
Геральт жестом отправил Лютика назад, а сам приблизился к Птичнику, но – сохраняя осторожность, словно подходил к змее. Птичник сидел на холмике испепеленных останков, словно на королевском троне. У ног его валялись следы постоя: кувшин, фляжка, огрызки яблок. Террасу густо пятнали птичьи кляксы; самих же пернатых не было видать нигде. Пока – нет.
– Где оно? – спросил Геральт.
– Не отдам его вам! – Птичник завертелся, но не встал.
– Ага, – пробормотал ведьмак. – И правда. Это какое‑то поветрие. Чудовенки. Кажется, все тут принимают легенды слишком близко к сердцу. Сойди с яйца, прежде чем причинишь беду.
– Ха! – хмыкнул Птичник. – Легенды! Очередной неверующий! Я уже дюжину таких встретил, и каждый меня уговаривал, что лжа оно, что глупость, что кретин я, рарога ищущий! Особенно ведьмаки себя по лбу стучали! Ты ведь, похоже, из них, ась? Умник, до тошноты здраворассудительный! Начал верить, только когда столкнулся с моей силой!
– Начинаю верить, – признался ведьмак. – Поскольку так говорит мой здравый рассудок. Вставай. Третий раз просить не стану.
– Сила! – возопил Птичник, а голос его был как у проповедника. – Отступи, сучесыне! Ты ведь видал птиц, а? Видел огни? Ночные и дневные? Это едва прелюдия!
– Может, и так, – спокойно ответил Геральт, не приближаясь, однако, к сидящему раскорякой Птичнику. – Может, оно и правда кусочек силы рарога. Но рарога тут нет. Еще нет. Есть лишь яйцо. Имей ты эту огромную силу, мы бы не говорили лицом к лицу. Остановил бы ты нас на подъеме.
– Сила у меня будет! Узрите, узрите еще, когда стану я вами править…
– Какой день уже сидишь? Третий? Легенды говорят о девяти. Столько времени у тебя нету.
– Потому что – что, а?
– Потому что – они.
Во двор входила банда Ловчей вместе с ее предводительницей.
– Стоять!!! – завыл Птичник, неспокойно вертясь, но все еще не вставая. – Ты… Мерринда Хеврот, Висельница… Слышал я о тебе, не думай, что нет!
Ловчая скрестила на груди руки и поджала губы в совершенном презрении к тому, кого она застала на подворье замка.
– Браво, – кивнула она Геральту и Лютику. – Вы открыли нам дорогу. Не сомневалась, что сумеете. Что же до платы…
– Мы хотели бы уйти.
– Хо‑хо, ведьмак, так я и поверю! Яйцо рарога – почти под рукой, а ты такое‑то плетешь?
– Это мое яйцо! – крикнул игнорируемый всеми Птичник. – Никто не станет торговать моим яйцом!
– А не то что? – рявкнула Ловчая, а люди ее мигом достали оружие и сформировали полукруг. – Как ты нас сдержишь, а?
– Заставлю его проснуться! Он, даже и незрелый, испепелит вас всех!
– Дурень! Ведьмак, эй, куда это ты? И правда намереваешься потихоньку смыться?
– Да. Убийство меня не интересует.
– У нас был уговор. Создание прохода и убийство сукиного сына.
– Если уж ты сама решила пойти за мной следом, можешь сама заняться и вторым пунктом. Твоим людям охоты достанет.
– Я его заставлю проснуться! – надрывался Птичник и дальше. – Он шепчет ко мне! Днями и ночами! Шепчет, чтобы вы ступали прочь!
– Возможно, он прав, – тихо сказал Геральт. – На твоем месте, Великая Ловчая, я бы поостерегся. К охоте на чудеса не следует подходить с меркой повседневности.
– Да что ты мне тут плетешь, ведьмак? Ты же знаешь, с кем говоришь!
Тут Ловчая ухмыльнулась. Мерзко и жестоко.
Геральт ответил неподвижным взглядом – долгим, немигающим, – да еще каменным лицом.
– А и ступай себе, – фыркнула в конце концов Ловчая. – Ступай, заячья шкура. Мне это даже на руку…
Но Птичник, которому эти вопли не обеспечили желанного респекта, выполнил свое обещание. Странным образом. Поскольку подпрыгнул, словно что обожгло ему задницу, и завопил, не обращая внимания на ржущих разбойников Ловчей:
– Посмотрим еще, кто посмеется последним! Зрите, зрите, что сделает жар‑птица, когда не отдадите ей надлежащего уважения!..
На месте, где до сих пор сидел Птичник, и правда лежало яйцо. Каменное, пористое, но на глазах у всех оно раскалилось до красноты. Смешки стихли, словно ножом обрезанные. И только Птичник теперь хохотал. Воздух вокруг яйца принялся подрагивать, а терраса закипела от множества мелких теней – это птицы начали собираться в небе.
– Геральт! – простонал Лютик. – Позади!..
В воротах появились танцующие, ползающие огоньки, что медленно разрастались в завесу пламени.
– Сомкнуться! – рыкнула Ловчая. – Кто ретируется, того я лично отловлю и выпотрошу! Ведьмак…
– Ведьмак, – обронил Геральт, – как заячья шкура и трус, как раз уходит. Я бы советовал поступить точно так же и тебе, госпожа. Ты хотела сама захватить яйцо рарога, это понятно. Слишком поздно. Спровоцировала его проклюнуться. Он будет сражаться.
– Миррек, Крюк! Задержать ведьмака!
Но тем хватило, чтобы идущий к воротам Геральт потянулся за оружием, даже не доставая его. Шершавая рукоять под пальцами. Чуть согнутые ноги. Дрожащий медальон. Дуболомы оказались достаточно мудрыми, чтобы не нападать. И настолько глупыми, чтобы не использовать шанс на спасение – поскольку едва лишь Геральт отступил через скромные пока что огоньки, те вдруг выросли и загородили остальным дорогу к бегству.
Ловчая что‑то кричала им издалека. Они не слушали.
Геральт вздохнул. Преждевременно.
На подворье выскочила на них тройка братьев, Лютиковых преследователей.
– Поймали его! Не вывернется!
– Ах, это вы, – проворчал Лютик. – Видите ли, парни, прежде чем вы предпримете очередную попытку линчевания за якобы соблазнение вашей сестры – какого, кстати, не случилось! – знайте, что со мной тут ведьмак и что я не стану колебаться, чтобы за него спрятаться. К тому же всем нам стоит брать ноги в руки, прежде чем…
…спирали разогретой стихии принялись выстреливать из‑под земли, пробиваясь сквозь камень – словно спрятавшийся где‑то внизу дракон принялся с гневом выкапываться под свет дня. Геральт потянул Лютика за рукав, огненная отрыжка отделила их от сельских родичей. Не было времени ни на что, кроме отчаянного бега.
Двоицу беглецов провожали взгляды темных глазок – птицы сидели в пустых проемах, на крышах и стенах, а под ними кипело море пламени.

* * *

Они уже стояли перед крепостью, когда их настигли птичьи крики и человеческие вопли.
До Геральта же донеслось что‑то еще. Что‑то большее. Голос, прозвучавший в голове, был низким, скрипящим, чужим и нечеловеческим. Он знал, что это отозвался рарог.
«Вернись, – приказывал он. – Помоги. Награда. Сила. Для тебя».
Свободной ладонью Геральт сжал медальон – не волчий, а тот, что он получил от экс‑помощницы Птичника. Амулет Баал‑Зебута, две черные звезды.
– Кажется, украшеньице ничем нам не пригодилось. Единственное чудо, которое нынче не ожило…
«Сила. Вернись!»
– Нет, – медленно ответил Геральт. – Возможно, и в этой легенде есть зерно истины… Как там было? Рарог и дракониха, убивающие друг друга? Два зла, и ни одно из них не меньшее и не большее, зло, побеждающее зло, взаимное уничтожение? Пусть так и будет. Предоставим их друг другу: Ловчую, Птичника и рарога, их мечи и их предназначение. Пойдем, Лютик. Пусть зло соревнуется со злом. Нам тут делать нечего.
«…не думай, – снова отозвался голос, – что, уходя, ты становишься нейтральным. Что, оставляя зло злу, сам становишься добрым. Кто таков ты сам, ведьмак, если не предел чудес, приноситель конца, создатель эпилогов? Вернись и хотя бы раз искупи свою вину, спасши меня. Спасши чудо! Вернись, ведьмак! Не убегай от предназначения!»
«Это не мое предназначение», – подумал‑ответил Геральт и больше не оглядывался. Не оглядывался ни на трепещущие озера пламени, взбирающиеся по стенам крепости, ни на птичий водоворот над террасой. Не реагировал на вопли, переходящие от басового рыка до высокого, плаксивого рыдания.
Гора над Чудовенкой пылала долго.

* * *

Говорили позже, что с горы не вернулся никто.
Говорили, что когда разносящийся эхом по долине вой достиг крещендо, над замком расцвела огненная птица. Взрыв разнес половину руин, обломки фонтаном падали на склон.
Говорили, что падало и всякое другое. То ли птица, то ли дракон – горящая бесформенность, капля пламени. Когда упала она в озеро, вода закипела, словно в котле, пузыри густо покрыли его поверхность.
Никто, кроме наследницы Птичника в его лавке, не подумал о жар‑птице. Она же одна видела в этом призыв бога, умирающего в миг рождения, чья смерть выжгла все во мгновение ока. Но она же одна не говорила ничего.

* * *

Геральт и Лютик, воспользовавшись сумятицей в селе, вернулись за Плотвой и одолжили при случае одного из коней Великой Ловчей. Казмер, стоявший на посту, застал их в конюшнях. Это было уже после взрыва и кипения озера – стражник тогда догадался, что не стоит ни о чем спрашивать. И не спрашивал. Попрощался с ними коротким кивком.
Они выбрали дорогу, на которой никто не мог их увидеть – повернули на тропу, что обходила гору. Толпа, привлеченная видом огненной магии, еще немного боялась и не ринулась в замок; потому никто не кружил в этих местах. Однако далеко они не уехали, когда догнала их троица дьяволов.
Осмоленные, израненные, поцарапанные, трясущиеся – братья выпали из леса перед ведьмаком и поэтом. Должно быть, бежали они сквозь чащу так, словно гналась за ними стая демонов, и все были перемазаны в траве и земле. А еще в перьях и саже. При виде пары всадников они и сами встали столбом.
– Ну нет! – взорвался Лютик. – Снова вы! Слушайте…
Но братья не слушали. Все смотрели в немом испуге на шляпу, которую Лютик снял с головы. Шляпа была с длинным пером цапли. Как по приказу, братья хором крикнули и сбежали вприпрыжку между деревьями.
– Проклятие, – пробормотал Лютик. – Такой случай упустил. Нужно было за ними погнаться. Испугались пера… Ну, я же говорил, что идиоты. Хотя как знать, что они видели там, на горе, в эпицентре, где рождался рарог…
– Да ты и так – я уверен – придумаешь сюжет баллады, – ответил Геральт. – Я тебя знаю.
– Ты уверен? Так я тебя удивлю. Я вообще не желаю петь о том, что мы пережили.
– Сомневаюсь.
– Сомневайся сколько хочешь. Мне, естественно, случается приукрашивать, но не в этот раз. Я даже не уверен, что именно тут случилось. После этого хождения над пропастью по мне все еще мурашки бегают. Надо бы мне занырнуть в дом любви и отдохнуть от трубадурской жизни…
– Может, оно и к лучшему. Значит, в дорогу, Лютик.
– В дорогу, Геральт.
Они поехали в закатное солнце, каковое пылало, словно рарог, раскидывающий крылья на весь горизонт, разгораясь все сильнее за миг до наступления тьмы.

Петр Едлиньский

Кровь на снегу. Апокриф Коралл

В ночь перед битвой некоторые предпочли хлебнуть жизни на полную, покуролесить в последний раз. Литта Нейд хотела выспаться. Отвергла предложение ночлега в королевской свите, вместо этого велела разбить шатер за главным лагерем, в небольшой рощице, откуда не были видны костры вражеской армии, раскиданные по равнине, что расстилалась у подножия взгорий. Однако оказалось, что расстояние недостаточное. Звуки в холодном осеннем воздухе разносились далеко. Заснуть она не смогла.
Чародейке случалось принимать участие в вооруженных стычках, однако в настоящей битве она не участвовала никогда. К тому же у нильфгаардцев, говорили, были свои маги – дисциплинированные и преданные императору. Некоторое время она позволяла себе чувствовать презрение к этим дуракам, давшим превратить себя в инструмент, в орудия на чужой войне. Но потом отодвинула от себя это чувство. Глупцы или нет, а легко не будет. Однако она не собиралась терять возможность. Как не собиралась молиться, медитировать или подводить жизненные итоги. Откинула полог шатра и всматривалась теперь в темноту между деревьями. И хотя вспоминать она тоже не намеревалась, подумала о ведьмаке. Отчего о нем, после стольких‑то лет? Возможно, из‑за Йеннефер, которая днем раньше присоединилась к их скромной компании. А может, картинка нынешнего полдня: быстро высыхающее кровавое пятно на песчаной тропке, где поймали нильфгаардского шпиона. Или холодное дыхание, ворвавшееся в шатер: терпкое, несущее первое обещание зимы.

* * *

Охота подходила к концу. От убитого волка осталась только кровь на снегу. Геральт некоторое время смотрел на затоптанную котловинку между кучами безлистых, голых кустов. Развлечения дворянства обычно его не увлекали. Но зимой с заработком было сложнее, а предложение охранять участников от возможных угроз со стороны зверей не таких обычных было легкими деньгами. И это никак не меняло того факта, что ведьмаку было просто жаль несчастного волка, убитого для удовольствия какого‑то закомплексованного дворянчика.
Увидел ее, когда поднимал взгляд. Остановила своего гнедого на склоне холма, настолько близко, что он мог различить черты ее красивого бледного лица, форму подчеркнутых карминной помадой губ, локоны черных волос, что выбивались из‑под обшитого горностаем капюшона длинного плаща цвета графита. Ему показалось, что взгляды их на миг встретились. Чародейка выпрямилась в седле и поприветствовала ведьмака великосветским жестом руки в перчатке. Он кивнул в ответ, а она развернула коня и присоединилась к цветистой группке дворян. И только тогда сопровождавший Геральта ловчий решился выразить свое мнение.
– Она и впрямь сказочная красавица, – прошептал, доверительно склоняясь в сторону ведьмака. – Личико белое, что снег, уста красные, что кровь, локоны черные, что вороново крыло. Но говорят еще – и это уже не в сказках – будто она настолько зла, что когда умрет, одна лишь смерть на ее могилку ходить‑то и станет.
Геральт вежливо кивнул. Его мнение о чародеях было близко к словам ловчего.
– Но в одном‑то она была права, – продолжал его собеседник. – Когда отговаривала короля идти в Ведьмин яр. Он‑то наверняка ее не послушает, особенно сейчас, когда вы к нам присоединились‑то. Наскучила им охота на обычного‑то зверя.
Ведьмак скривился на такие слова. Глупые идеи аристократов всегда означали проблемы. А последним, чего бы ему хотелось, был какой‑нибудь дворянчик, влезающий ему под клинок, когда из окутанной дурной славой чащи выскочит нечто по‑настоящему паршивое.

* * *

Во второй раз он увидел чародейку на вечернем пиру. Сидела во главе стола, слева от короля Белогуна, одетая в пепельного цвета платье, украшенное серебристой вышивкой richelieu. Платье, как для нынешних обстоятельств, казалось слишком утонченным, а сама Литта вела себя словно удельная королева – как минимум. Эффект портили разве что распущенные волосы, гладко стекающие на плечи, чтобы ниже линии скул начать виться и скручиваться в толстые локоны. Самой королевы не было, однако пир почтили своим присутствием три дочери Белогуна: Лидия, Ливия и Милена. Ведьмак подозревал, что владыка пытался воспользоваться случаем и представить их молодым дворянам, съехавшимся на охоту из окрестных земель. Несколько аристократов посолидней прибыли даже из приграничных государств. Две старшие девушки выглядели воистину по‑королевски: худощавая Лидия с волосами настолько светлыми, что они казались почти белыми, контрастирующими с темно‑синим бархатным нарядом, и Ливия, чьи формы были несколько пополнее и посмуглее, а волосы золотистые, в платье винного цвета. И, наконец, Милена: худое создание, которому вышитый золотой нитью зеленый бархат нисколько не добавлял достоинства и красоты. Принцесса Ливия, должно быть, заметила взгляд ведьмака, поскольку послала в его сторону улыбку. Он решил, что флирт, похоже, вошел ей в привычку, иначе бы она не отметила простого наемника, сидящего среди наименее важных гостей. Он бы быстро об этом позабыл, когда бы не заметил, как Коралл наклоняется к королю и что‑то шепчет ему на ухо, улыбаясь при этом. Что бы она ни сказала, Белогуна это не обрадовало; он смерил Геральта тяжелым взглядом из‑под наморщенного лба. Ведьмак почувствовал укол беспокойства. Однако владыка быстро отвернулся и остаток вечера ни разу не взглянул в его сторону. Геральт ушел с пира еще до того, как последние гости свалились под стол.

* * *

Он в очередной раз проклял свою глупость. Было слишком холодно для таких развлечений. Фрейлина принцессы Ливии, похоже, решила сыграть с ним шутку. Впрочем, не впервой, несколько философски отметил ведьмак про себя. Попытаться стоило, немного свежего воздуха никогда не повредит, особенно после нескольких часов, проведенных в душном зале, за обильно приправленной алкоголем едой. Он уже собирался вернуться к донжону, когда услышал скрип снега. Кто бы ни подходил, звук был вовсе не как от легких шагов девушки, украдкой спешащей на свидание. Не походил он и на то, что некто подкрадывается, а потому Геральт решил проигнорировать прибывшего. Но тот явно направлялся в его сторону. Отраженный от снега свет факела позволял заметить немало подробностей – неприметный мужчина, лет примерно сорока, короткие волосы, обычное лицо, спокойный шаг. Впечатление портил только проницательный взгляд, каким незнакомец смерил ведьмака, когда они оказались друг напротив друга. Некоторое время они молча мерились взглядами, потом мужчина пожал плечами. Геральт приподнял бровь в немом вопросе.
– Кажется, господин ведьмак, у нас проблема, – спокойно заявил невзрачный человек.
Голос его был ласковым. Уверенным. Геральт пожалел, что не взял с собой меч.
– А именно?
Незнакомец скривился.
– Король Белогун приказал мне немедленно тебя арестовать. Со своей стороны добавлю, что ни я, ни мои люди такому заданию не обрадовались.
– И по какой же причине его величество пожелал увидеть меня в подвале?
– Превентивно, – гримаса на лице мужчины углубилась. – А конкретно, ради охраны девичества благородной принцессы Ливии.
Геральт не сумел сдержаться. Коротко рассмеялся. Незнакомец, казалось, не разделял его веселья.
– Ты хочешь сказать, господин…
– Эдрик.
– …господин Эдрик, что его величество подозревает меня…
– Но ты ведь не станешь возражать, что ждал здесь встречи с самой доверенной фрейлиной принцессы?
Геральт не знал, что ответить.
– Слишком несчастливое совпадение, – продолжал мужчина. – А под твоей комнатой ждет посланник королевского племянника. Это весьма амбициозный молодой человек – я о племяннике, естественно, не о гонце. О нем говорят, что он примечает возможности.
Ведьмак почувствовал, как все веселье, вытекающее из абсурдности ситуации, совершенно из него улетучивается.
– Ах, похоже, ты увидел, в чем состоит наша проблема, – развел Эдрик руками. – Я привык добросовестно выполнять свои обязанности, а потому мои люди окружили сад. Ох, я прекрасно понимаю, что ты умеешь – даже без своих мечей. Которые, позволю себе об этом упомянуть, я спрятал в безопасном месте.
Беловолосый открыл рот, однако незнакомец поднял ладонь.
– Прошу, выслушай меня до конца. Возможно, ты сумел бы сбежать – при этом наверняка не без потерь с нашей стороны. А я не люблю проливать кровь подчиненных без нужды.
– Похвально, – процедил ведьмак. – Тогда, может, ты просто позволишь мне уйти?
– Увы, король слишком принципиален. Он предпочел присматривать за тобой, а если он упрется, то его не переубедить, – Эдрик сделал эффектную паузу. – Потому, возвращаясь к нашим решениям. Если ты сбежишь, тебя ждет путь через королевство, без оружия, денег, только с тем, что у тебя есть на себе. Согласишься, пожалуй, что зимой – это не слишком радостная возможность. К тому же король захочет тебя преследовать и гнать. А у меня есть отчетливое предчувствие, что мысль эту он обдумает с большой радостью. Охота на ведьмака – такого еще не было в наших славных краях.
– Я так понимаю, – произнес спокойно Геральт, – что ты сейчас предложишь мне, чтобы я вежливо сдался – ни более ни менее.
– Ни более ни менее, как ты и сказал, – серьезно ответил Эдрик. – Я не намерен делать вид, что здешние казематы удобны. Но они наверняка теплее окружающих лесов. Пищу ты получишь, никто не станет тебя слишком уж третировать. Посидишь взаперти до конца охоты. Выпустим тебя, когда король вместе с дочками вернется в столицу, никому от такого хуже не будет. Также я озабочусь тем, чтобы тебе заплатили за все дни работы и чтобы вернули тебе все твои вещи.
– А в чем в таком случае подвох?
– С моей стороны – никакого подвоха. Я лишь хочу избежать проблем. Что скажешь, господин ведьмак?

* * *

Эдрик не врал. Ровно через неделю Геральт покинул казематы, где он был единственным заключенным. Мечи ждали в его комнате, вместе с мешочком со звонкой монетой, свежей одеждой и служанкой, которая проводила его в баню. От нее он узнал, что большая часть аристократов покинула замок. Однако к этому большинству не принадлежала королевская чародейка, и ведьмак пообещал себе, что нанесет ей визит, едва только смоет с себя аромат подземной тюрьмы.
Лакей, которого он спросил о дороге в комнаты Нейд, посмотрел на Геральта так, словно тот был не в себе. Заявил, что госпожа как раз завтракает и гостей не принимает. Если уж он и правда имеет к ней какое дело, то лучше отложить разговор до полудня. Услышав, что гость не намерен больше ждать ни минуты, слуга дал необходимые инструкции, после чего сделал вид, что уходит по делам. Геральт слышал его тихие шаги сзади, а потом к слуге присоединились еще двое. Ведьмак невольно задумался, какого рода представление ожидают обитатели замка.

* * *

Комната Литты – чрезвычайно традиционно для мага – находилась в одной из башен. Замок – некогда пограничная крепость, а теперь лишь охотничья резиденция – с некоторого времени перестал выполнять оборонительные функции. В стенах серого камня выбили широкие окна, впускавшие внутрь холодный свет мрачного утра. Середину помещения занимало огромное ложе с балдахином, опирающимся на колонны из темного дерева, а перед ним на пол была брошена медвежья шкура. Нашлось также место для резного шкафа, большого камина, двух кресел и большого ростового зеркала в серебряной раме, рядом с которым стоял небольшой столик. На нем находилось немного вещей: флакон из горного хрусталя, пудреница молочного стекла, черная лакированная шкатулка и щетка для волос, инкрустированная серебром и перламутром. Коралл сидела на ложе и действительно ела завтрак, сервированный на столике с искусными фигурными ножками. Как раз накладывала черничное повидло на намазанную творогом половину булки. На чародейке была ночная рубаха, однако, похоже, она уже успела позаботиться о макияже и привести в порядок волосы. А еще сбрызнулась духами, поскольку Геральт почувствовал слабый запах жасмина, смешанный с острой ноткой еловой смолы. Литта не казалась удивленной. Смерила своего гостя изучающим взглядом из‑под старательно выщипанных бровей. Придавала им другую, чем дворянки, форму: чтобы те напоминали крылья птицы, а не тонкие арки. Глаза у чародейки были бледно‑голубые – цвета зимнего неба. Ведьмаку показалось, что уголок подкрашенных губ Коралл легонько приподнялся.
– Я чрезвычайно рада, что ты воспользовался ванной. Мужчине не пристало смердеть, когда он предпринимает визит в спальню дамы.
– А я бы мог ответить, что даме не пристали оговоры.
– Но ты ведь знаешь, что такое похоже на молитву богам, а ты – в богов не веришь. Кроме того, оговора не было. Ну, не делай такого оскорбленного лица, Белый Волк. Не делай вид, будто не знаешь, что твою славу убийцы чудовищ сопровождает не меньшая слава ценителя женских прелестей.
– Я живу своим умом.
– Живешь, и прекрасно это доказал. Однако этого нельзя сказать о принцессах, – Литта махнула ладонью, и один из резных стульев передвинулся поближе к кровати.
– Сядь. Кофе? Только не облей мне постель.
Геральт воспользовался предложением. Заметил перед этим, что его хозяйка заблаговременно подумала о второй чашке. Коралл налила в нее темного напитка, добавила молока, а потом очередным, довольно элегантным жестом послала исходящую паром посудину в его сторону. Когда начала намазывать следующую булку, ведьмак пожалел, что выбрался к Нейд, не позавтракав.
– Чувствую, что булкой ты бы тоже угостился, – прокомментировала чародейка. – Пусть так, – тарелка с хлебцем полетела по воздуху вслед за чашкой.
– Однако я бы предпочел объяснения.
Литта улыбнулась злорадно, устроилась поудобней на белоснежной постели, уперлась локтями о край столика, сложила ладони, склонила голову.
– Начнем с того, что король Белогун обладает решительно архаичными взглядами. Старательно планирует политические браки своих дочерей и хотел бы, чтобы жених после брачной ночи увидел кровь на простыне. Принцессы, что вполне очевидно, имеют на этот счет совершенно противоположное мнение. Веришь или нет, но недавно они додумались до соревнования, кто утратит невинность самым интересным образом. А Ливия, как мне показалось, открыла в себе влечение к опасному и дикому мужчине.
Геральт хотел что‑то сказать, но понял, что слов ему не хватает. Уж чего‑чего, а капризы скучающих принцесс он выполнять не собирался.
– Я слегка облегчу понимание. Это вроде того, как если бы чувствовать необоримую тягу к чародейкам, – Коралл очаровательно улыбнулась, чуть прищурив при этом окруженные длинными чернеными ресницами глаза. – В любом случае служанка, которую ты ждал, и правда должна была отвести тебя на встречу со своей госпожой. Признаюсь, единственное, о чем я жалею, это что никогда не узнаю, какое бы тогда у тебя оказалось выражение лица. Хотя то, что у тебя сейчас, наверняка довольно близко…
– …Но и это еще не все, – она сделала эффектную паузу. – Ты должен знать, что принцесса Милена, у которой, как ты наверняка заметил, шансы на победу в этих соревнованиях довольно мизерны, решила, что ее больше развлечет информирование кого следует в тот момент, когда одна из сестер окажется близка к достижению цели. Потому ситуация имела все шансы стать из неудобной – проблемной. Все могло бы закончиться чем‑то куда большим, чем неделя в подвале.
Сказав это, Литта добавила себе кофе и отпила несколько глотков, давая ведьмаку время переварить услышанную информацию. Потом отставила подставку и потянулась. Белый шелк ее ночной рубашки был изумительно тонок. Геральт поймал себя на том, что прикидывает, использует ли его собеседница свою прославленную коралловую помаду только для подкрашивания губ.
– Эдрик не обманул тебя и насчет Рейнхарда, – продолжила Литта, удобней устроившись на подушках. К удовольствию ведьмака, она не подтянула одеяло, хотя в помещении было довольно холодно. Это имело свои интригующие последствия.
– Это тот королевский племянник с серьезными планами?
– Да. Среди них был у него и такой, чтобы с милостиво правящим нами Белогуном произошел на охоте несчастный случай. Полагаю, ты бы не принял такого предложения. Но признайся, ты не хотел даже оказаться замешанным в такое. Поэтому, видишь: ты, по сути, должен быть благодарен за то, что я уберегла тебя от многочисленных проблем.
Геральт кисло улыбнулся.
– С изрядной неохотой должен признать, что ты права, Литта. Однако я сомневаюсь, что ты сделала это только ради того, чтобы уберечь меня от придворных интриг. Лучше расскажи мне о Ведьмином яре, в который король не отважился выбраться вместе со свитой без сопровождения ведьмака.
Чародейка сделалась серьезной.
– Непросто отцедить правду от легенд. Местные туда не заходят, утверждая, что это проклятое место. Хотя порой я слышу рассказы о Снежной Королеве, которая в самую длинную ночь года съезжает со своей свитой со склонов гор и собирает души замерзших. Есть, естественно, и другие истории, в которых снежные волки‑оборотни, волкулаки с красными глазами, похищают детей, стариков, собирающих хворост, и одиноких путников. Впрочем, с того времени, как я являюсь советницей короля Белогуна, я не слышала ни об одном случае, который невозможно было бы объяснить чем‑то менее экзотичным, чем волкулаки‑альбиносы. Путники и дети исчезали не раз, особенно зимой.
– И старики.
– Да, не стоит забывать о стариках и оставляемых ими в невыносимом трауре семьях, – коралловые губки Нейд скривились в гадкой гримасе. – Особенно когда приближается новый год. Может, у волкулаков тогда какой‑то праздник. Вот только… – Литта нахмурилась. – Во всем этом есть одна странность. В окрестностях яра люди исчезают, как правило, во время зимнего солнцестояния. В прошлом году меня тут не было во время охоты, а потому я не видела этого собственными глазами, слышала только рассказы загонщиков. Якобы они наткнулись на парня, направлявшегося в сторону гор. Он не отвечал на их вопросы, а когда пытались его задержать, вырвался. Кто‑то его ударил. Тогда, согласно этим рассказам, ребенок словно проснулся. Был испуган, когда узнал, где находится. Потому я и приехала. Исследовала окрестности и почувствовала дрожание силы. Малые отзвуки, которые густеют поблизости от яра.
– И именно этому я должен быть благодарен за разговор, – прервал ее Геральт. – А также за уже упомянутую тобой услугу. Но ты могла меня просто предупредить, чтобы я покинул замок, прежде чем аристократы захотят впутать меня в свои игрища.
Литта вернула острый взгляд ведьмаку. Она не казалась смущенной. Скорее – довольной.
– Верно.
– Тогда на каком основании ты полагаешь, что я охотно предприму вылазку в потенциальное место силы, причем во время, когда эта сила растет? По причине моей прославленной слабости к чародейкам?
Коралл тихо засмеялась и села прямо, позволяя шелку рубашки еще сильнее подчеркнуть ее достоинства. Черные локоны живописно рассыпались по плечам чародейки.
– Может – еще из‑за твоего любопытства. Желания заработка, который позволил бы провести зиму в приятном месте. Определенного… хм… профессионализма, поскольку не исключено же, что там и правда гибнут люди. Кроме того, если ты мне откажешь, я пойду сама, и если что‑то со мной случится…
Геральт сухо рассмеялся.
– Ты, пожалуй, первая, кто считает меня обладающим совестью.
Она пожала плечами.
– Полагаю, что, скорее, первая, кто произнесла это вслух. А еще я рассчитываю на то, что ты захочешь меня сопровождать и потому еще, что если бы мы нашли там нечто очень опасное, ты можешь меня отговорить или удержать, чтобы я не пыталась его заполучить.
– Ты меня переоцениваешь. Столько предположений, а ты ведь меня даже не знаешь.
Она улыбнулась так же, как в миг, когда он зашел, – одними уголками губ.
– Разве? Тогда докажи, что я ошибаюсь. Поблагодари за завтрак, встань и выйди. А потом… потом можешь сколько захочешь задумываться, что было бы, реши ты все же остаться. – Она чуть отклонилась назад, оперлась на локоть. Плечико рубахи искушающе сползло. Она в этом тренировалась или использовала телекинез?
Ведьмак привстал и, прежде чем успел задуматься над этим, придвинул стул поближе.
– А ты, Коралл? Должен ли я понимать, что ты разделяешь интересы Ливии?
Литта Нейд смерила Геральта взглядом с поволокой.
– Неправильно, чтобы женщина делала комплименты мужчине. Скажу так: можешь быть уверенным, что я не принимаю в постели любого. Но хватит разговоров, ведьмак. Решайся уже, а то я начинаю мерзнуть.

* * *

Коралл планировала, что они выедут самое позднее ранним утром следующего дня. Так не вышло, но она не жалела. Как и ведьмак. Спальню чародейки они покинули только на третий день, возможно, несколько подуставшие, но в прекрасном настроении.
Первый этап путешествия они преодолели верхом, в сопровождении одного из королевских следопытов, неразговорчивого мужчины по имени Иштван. Тракт, которым ехали, был узким, но удобным, покрытым тонким слоем утоптанного снега. По обеим сторонам его, на фоне белизны, резкими контурами вырисовывались ветки деревьев и кустов, кое‑где акцентированные пятнышками алого – то есть кистями рябины или птичьими грудками. Погода была благоприятна. Горы, представлявшие цель их путешествия, поднимались ввысь на востоке, хорошо видимые в резком, чистом воздухе.
Следопыт поглядывал в сторону чародейки и ведьмака с подозрением. Они наверняка представляли собой живописную парочку – Геральт, одетый в черное, на сивой кобыле, и Коралл на кауром коне, в карминном плаще, с откинутым на спину капюшоном. Лучи солнца блестели, отражаясь от снега, Нейд, казалось, тоже лучится – разрумянившаяся и взволнованная. И именно это беспокоило Иштвана более всего. Он прекрасно знал сплетни о дне, когда Коралл была в таком же настроении. В тот день, прежде чем настал вечер, казнили троих людей, обвиняя их в подготовке государственного переворота.
Но на этот раз кровавым оказался лишь заход солнца, а вскоре они добрались до села Подберезовки, лежащего у подножия гор, где и переночевали в единственной там корчме.
На следующий день Коралл вела себя очень типично – была сосредоточена и высокомерна. Но вместо того, чтобы исчезнуть, беспокойство следопыта превратилось в страх, поскольку Иштван начал понимать, куда чародейка направляется. Красный плащ оказался во вьюках, а вместо него Литта надела обычную бурую куртку с лисьим капюшоном: сменила также штаны и сапоги. Вела их вверх узкая дорога среди покрытых снегом полей. По мере того как они приближались к границе леса, Иштван с отчаянием раздумывал, что окажется более опасным в своих последствиях – странствие в проклятую долину или отказ сопровождать чародейку. Однако Литта избавила его от необходимости принимать столь трудное решение, заявив, что дальше она отправится с одним лишь ведьмаком, а охотник должен взять коней и вернуться в замок.
Геральт не привык ходить на снегоступах, однако это было лучше, чем брести сквозь сугробы. В лесу царила тишина, и лишь время от времени можно было услышать шелест осыпающегося с ветки снега. Шли они вверх, он первым, Коралл – в нескольких шагах позади. Снежинки делались гуще и разлапистей. Время от времени ведьмаку и волшебнице приходилось продираться сквозь густые кусты. Погода явно ухудшилась. Небо затянуло низкими тучами, из которых скоро посыпался снежок. Он загустел, окружил идущих завесой. Несмотря на слабую видимость, Литта, казалось, прекрасно видела, куда следует идти. В какой‑то момент ведьмак почувствовал подрагивание спрятанного под куртку медальона. Повернулся к Нейд.
– Ты накладывала заклинание?
Чародейка покачала головой.
– Пока что нет. Экономлю силы. Должно быть, ты почувствовал эманацию яра.
Они прошли еще немного, и медальон задрожал снова, совсем легонько. Геральт принялся считать шаги и дождался следующего импульса. Услышал из‑за своей спины шепот спутницы:
– Мы уже близко.
Они вышли на поляну и тогда их увидели. Те неожиданно показались из‑за снежных куч, – два высоких серых скальных столпа. То ли ему показалось, то ли на левом и правда были углубления, что складывались в рисунок слишком симметричный, чтобы посчитать его творением природы? Когда они оказались между скалами, медальон завибрировал снова, на этот раз значительно сильнее, чем в прошлые разы. Ведьмак услышал, как Коралл шепчет заклинание, а потом недовольно фыркает. Он сделал еще один шаг, минуя скальную формацию, и тогда дрожание успокоилось.
– Ты тоже это почувствовал, верно? – отозвалась чародейка. – Это странно, я бы ожидала, скорее, усиления воздействия.
Лес по другую сторону был куда гуще, хвойный. Однако они не заметили никаких тропок, только замерзший ручей, берегом которого невозможно было идти из‑за заграждавших дорогу поваленных стволов. Геральт почувствовал, что ему стало холоднее. Позади слышал дыхание Коралл. Вдруг до него донесся другой звук – тихое дыхание.
Он успел выхватить меч, но не крикнуть, когда белые, размытые формы выскочили на них из чащи. Он прыгнул в сторону, рубанул одну из них из‑за головы. Меч рассек снежный мех бегущего на него волка. Хрустнул хребет, брызнула кровь. Второй зверь уже прыгал на ведьмака, а потому он просто присел и выставил оружие. Волк оказался тяжелее, чем думал Геральт, однако он сумел оттолкнуть истекающего кровью хищника в сторону, вырвать меч и добить раненое животное очередным ударом. Жужжащий звук, запах озона и высокий, плаксивый скулеж свидетельствовал о том, что чародейка как‑то да справляется со своими противниками. У ведьмака не было времени, чтобы проверить – насколько хорошо, поскольку еще два волка набегали с обеих сторон. Он отступил на шаг, однако не рассчитал, что на ногах у него снегоступы, споткнулся и опрокинулся, падая в снег. Укус был сильным, зубы пробили толстую штанину. Второй волк склонился над ведьмаком, ища горло. Геральт сложил пальцы в Знак, удар силы отбросил зверя. Геральт вслепую махнул второй, вооруженной мечом рукой. Кажется, попал, потому что зубы разжались, но тут же вошли в тело чуть ниже предыдущего укуса. Он снова использовал Знак, сильный порыв подхватил с земли снежную завесу, слипшуюся в кровавые сгустки. Испуганный волк отпрыгнул, одновременно послышался короткий, полный боли вой, а в воздух поднялись клубы пара. Геральт уже начал подниматься, когда услышал позади знакомое сопение. Схватился за рукоять двумя руками и ткнул вслепую над своим правым плечом. Кровь забрызгала ему лицо и волосы, а рядом с ухом щелкнула зубастая пасть, пока наколотое на клинок животное отчаянно билось в судорогах. Один же из волков, отогнанных Знаком, подскочил к Геральту снова и хотел вгрызться ведьмаку в плечо. Не сумел. Громыхнуло, в воздухе запахло горелым мехом. Беловолосый смог вырвать меч из неподвижного тела хищника и встать, хватаясь за ствол дерева. Быстро осмотрелся. Последний волк убегал в лес, оставив мертвых и раненых товарищей. Литта Нейд стояла над телами троих хищников. Один еще дышал. Чародейка глубоко дышала, облако пара поднималось вокруг ее головы. Правый рукав куртки Коралл был разодран и испятнан кровью.
– Это ничего, – крикнула она Геральту, увидев, на что он смотрит. – Вылечу нас обоих. А теперь нам следует отсюда уходить.

* * *

Добивать раненых животных было делом довольно неприятным. Литта ему в этом не помогала, но и не протестовала. Только советовала поспешить, прежде чем он потеряет слишком много крови. Скоро они оставили изрытый, окропленный кровью снег позади, как и тела восьми волков. Прошли немного и остановились в небольшой яме из‑под упавшего дерева. Коралл осмотрела раны ведьмака и попыталась вылечить их магией. Ей удалось остановить кровотечение. Судя по разочарованному лицу чародейки, она надеялась на эффект получше.
– Следует ли понимать, что твоя магия тут слабеет? – спросил Геральт, глотая один из своих эликсиров.
Коралл сжала губы.
– Я все еще достаточно сильна. Кроме того, против таких вещей, как волки, у меня есть ты, – она вздохнула, перехватив красноречивый взгляд собеседника. Выражение ее лица смягчилось. – Знаю, что эта долина не длинная. Что бы здесь не было, должно оказаться недалеко.

* * *

Следующая стая напала на них примерно через час марша. На этот раз они справились лучше, и только Литта была укушена в голень. Третья группа зверей оказалась еще большей, за эту схватку Геральт заплатил очередной раной. Коралл сумела ее закрыть, но выглядела измученной. Ведьмак заметил также, что за это время сделалось темнее. Конечно, дни сейчас становились короче, но для сумерек было рановато. Когда он сказал об этом чародейке, та только кивнула. Где‑то вдали, приглушенный падающим снегом и стеной деревьев, раздался вой. Потом – раздался куда ближе. В третий раз вой прозвучал оттуда, куда они шли.
– Их слишком много, – прошептала Литта. – Слишком много хищников для такой небольшой территории. Им есть было бы нечего.
Геральт вздохнул.
– Мы оба понимаем, что это не обычные волки. Я догадываюсь, что ты вот‑вот скажешь, однако нам следует возвращаться.
– Мы уже так близко, я это знаю.
– Литта…
Она сжала кулаки.
– Я не привыкла сдаваться. И уж особенно когда нахожусь у самой цели.
Геральт рискнул. Протянул к ней руку, сжал между пальцами прядку волос чародейки, липкую от подсыхающей крови.
– Никто из нас не трусит. Но мы и не глупцы.
Коралл поджала губы, но ожидаемого фырканья не раздалось. Вместо этого она опустила руки. Улыбнулась печально.
– Пожалуй, теперь пришло время и мне, как ты это сказал ранее, признать твою правоту. Возвращаемся.

* * *

Они отходили, преследуемые волками, которых, судя по звукам, прибывало. Отступали по своим следам через предыдущие поля боя, где коченели тела хищников. Но в том месте, где думали найти каменные ворота, след обрывался в густом лесу. Коралл побледнела еще сильнее, хотя казалось, что это невозможно. Начала говорить заклинания, которые, похоже, были безрезультатны. Через некоторое время взглянула на Геральта.
– Я не рискну открыть портал отсюда, разве что в крайнем случае. Есть у тебя какие‑то мысли?
– Мы должны поискать укрытие на ночь, и, может, утром…
– Я сомневаюсь, что выход появится сам собой.
Но да, мы должны отдохнуть. Если уж мы тут остаемся, я попытаюсь замаскировать наше присутствие заклинанием.

* * *

Ведьмак не знал, действительно ли сработало колдовство Коралл, или звери просто отступили. Особого дела ему до этого не было. Уже то хорошо, что они вдвоем сумели добраться до склона долины и найти засыпанную снегом яму под скальной осыпью. Спрятались там и съели скромный ужин. Литта создала небольшой шар теплого бледно‑желтого света. Но это исчерпало остатки ее энергии – когда огонек разгорелся, Геральт почувствовал, как чародейка ослабевает в его руках. Обогревал ее своим теплом и охранял, ожидая рассвета, вслушиваясь в несмолкающий вой.

* * *

Утром Коралл стало получше. Съев остатки сухого провианта, они снова исследовали место, где заканчивался след. Литта настаивала, что попытается еще раз, шептала очередные заклинания, пока в какой‑то момент из ее ушей и носа не потекла кровь. Ведьмак сумел отговорить чародейку от дальнейших усилий. Не решились возвращаться вверх по ручью, пошли теперь в сторону, куда указывали их исчезающие следы. Местность понижалась, что выглядело многообещающим. Литта предположила даже – хотя и не слишком уверенно – что они, возможно, просто зашли в другой рукав долины. Так или иначе, а с гор они спускались.
Миновали часы изнурительного марша. Волки их пока что не беспокоили, хотя время от времени слышался доносящийся с разных сторон вой. Ветер развеял тучи, и снег прекратился, зато пришел пронзительный холод. Когда они остановились около полудня на отдых, оказалось, что у Литты жар. В раны чародейки попала инфекция. Ведьмак пожалел, что большая часть его снадобий не может помочь обычному человеку. Коралл снова попыталась наложить исцеляющее заклинание – и потеряла сознание. После короткого размышления Геральт решил, что у него нет другого выхода, как только устроить импровизированные сани и продолжить путешествие.
Когда они добрались до края леса, солнце висело всего в пальце над хребтами гор, склоняющихся над равниной. Перед глазами ведьмака открывался прекрасный вид на далекие, поросшие заснеженным лесом холмы. Но в нынешней ситуации куда более прекрасным зрелищем показалась ему деревянная избушка, притулившаяся к склону чуть ниже. Из трубы поднимался дым.

* * *

Двери отворила согбенная старушка, закутанная в кожух из овечьей шкуры, на который она набросила толстый платок темно‑синей шерсти. Пряди седых волос окружали круглое загорелое лицо. Умные темные глазки окинули Геральта внимательным, чуть суровым взглядом. Женщина не казалась напуганной.
– Зачем так стучать? – поучала ведьмака бабулька. – Я не глухая.
– Нам нужна помощь.
– Это я вижу. Надо бы, полагаю, цикуты наесться, чтобы в эту‑то пору идти через перевал. Истинное чудо, что вы живы. Входи, господин…
– Геральт из Ривии.
Старушка отступила в глубь сеней.
– Далеко тебя занесло от родимой сторонки, парень. Ой, далеко. Входите, согрейтесь у огня. Я Ута, хотя обычно зовут меня бабкой.
От тепла и духоты, что царили внутри избушки, ведьмак почувствовал, как вся усталость, которую он пока что держал в узде усилием воли и эликсирами, наваливается на него с удвоенной силой. Старушка провела гостя в жилую комнату и приказала положить все еще пребывающую без сознания Коралл на свою кровать. Геральт по привычке осмотрел помещение. Выглядело оно типично: печь, стол под льняной скатертью, лавка, комод, кровать, застеленная периной и несколькими мехами, два больших расписных сундука. С потолка свисали пучки сушеных трав. Вместе с хозяйкой они сняли с чародейки промокшую куртку и сапоги. Старушка обнажила укушенную руку Коралл и, неодобрительно причмокивая, осмотрела рану. Однако ведьмак с облегчением отметил, что отек исчез – как видно, последние чары Литты принесли желанный результат.
– Что‑нито, да сделаю с этим, нужно только травок запарить, – заявила бабка. – А пока грейтесь да отдыхайте.
Геральт охотно послушался, сбросил верхнюю одежду и уселся поближе к печи. С благодарностью принял поданную ему кружку теплого молока. С трудом справился с сонливостью. Некая упорная мысль билась в его голове, но он все никак не мог облечь ее в слова. Смотрел на хозяйку, которая продолжала кружить по комнате.
– А вы, бабушка, незнакомца‑то не испугались.
Старушка отмахнулась.
– Я, мил человек, одной ногой уже в могиле. С чего бы мне чужих бояться. К тому же, я слыхала, как вы в двери лупите – так человек только в большой нужде бьет. И как такого не впустить?
– А если бы это был грабитель?
– А что ж тут грабить? – удивилась бабка. Из корзинки рядом с печью вынула несколько полешек и подбросила в огонь. В воздухе витал приятный, чуть смолистый запах.
– Да хотя бы и еду. Из‑за меньшего люди жизнь теряли.
– Да тут народец спокойный. Дальше горы и леса, купцы не заходят, так на кого тут заседать? Впрочем… Так говорите, мил человек, словно бы жалеете, что меня тут нашли, – старушка коротко рассмеялась, а потом вдруг насупилась. – Дети мои в долины давно ушли, я не хотела отцовский скот оставлять.
– Зимой тяжеловато бывает.
– Тяжело, ой, тяжело, – согласилась бабка. Постанывая, налила воды из стоящего подле двери ведра в небольшой котелок. Потом поставила посудину на стол и оторвала от висящих пучков несколько веточек. Одна из них приковала внимание ведьмака. Он с трудом сосредоточился и еще раз глянул на собранные женщиной зелья.
– А порой кто из села приходит, поможет. Да и за травами ко мне ходят, – продолжала старушка, кроша сухие стебли в горшок. – Мать моя всему выучила. Может и я когда какую девицу наставлю…
Ута подняла котелок со стола и наклонилась над печью. Ведьмак хотел встать и помочь повесить его над огнем, но женщина только отмахнулась.
– Сидите, я уж и сама управлюсь, как всегда. Сиди, парень.
А потом Геральт почувствовал интенсивный запах трав. Старушка уселась на краю постели и наклонилась над Коралл. Отвела от лица чародейки спутанные волосы, дотронулась до лба Литты, бормотала что‑то. Потом на некоторое время установилась тишина.
– Говорите, бабушка, что из села к вам ходят. А может, знаете, как на Подберезье попасть? – спросил наконец Геральт.
Ута вздрогнула, испуганная. Тряхнула головой, словно желая отогнать сон, и улыбнулась добродушно.
– Прямо вниз, куда тропка ведет, а потом свернуть надобно при старой сосне, что подле ручья растет.

* * *

Геральт почувствовал, как ему становится нехорошо. Неясные мысли уже некоторое время кристаллизировались в воспоминание: старое, давно похороненное, болезненное. Испытания. Боль, усталость и страх. Отупевший от галлюциногенов разум. Мир, сгибающийся, идущий волнами на границе поля зрения. Что – реальность, а что – иллюзия? Как и тогда, сейчас ему приходилось выбирать. Причем – быстро, немедленно, если он собирался спасти жизнь. Но если он ошибался, если это лишь ряд неудачных совпадений, из которых он сделал ошибочные выводы… Что случалось, когда ты пытался избежать ответственности? – спрашивал в голове злобный голосок.

* * *

Коралл шевельнулась на постели. Бабулька взглянула на чародейку, нахмурилась. Теперь или никогда. Геральт вскочил, выхватывая меч. Прыгнул. Клинок вошел в грудь старушки по рукоять. Ута подняла лицо, на котором читался лишь ужас. Если он ошибается… Если…
Вдруг с губ старой женщины сорвался жуткий вопль. Ведьмачий медальон задергался. Невидимая сила подняла Геральта и отшвырнула назад.
Отовсюду обрушился холод. От уютной избушки не осталось и следа. Бледный молочный свет выхватил из полутьмы каменные стены, покрытые слоем льда. С высокого потолка свисали сосульки. Вместо постели Литта Нейд лежала на белом, инкрустированном заклинаниями каменном блоке. Рядом, надетая на ведьмачий меч, раскачивалась худая скрюченная фигура в сером потрепанном платье. Длинные спутанные волосы спадали на лицо и плечи женщины. В руке незнакомка сжимала небольшой стилет. Геральт хотел подняться, но не сумел себя заставить. Некоторое время он просто сидел, тяжело дыша. На каменном полу заметил перевернутую металлическую кружку, из которой вытекали остатки белой жидкости. Внезапное движение вырвало ведьмака из отупения. Это подняла голову чародейка.
– Где мы? Что случилось? – она резко втянула воздух. – Моя сила… Она вернулась!
Геральт сумел справиться с собой, встал, помог Коралл сойти с камня.
– Мы заблудились. Ты потеряла сознание. Мы не могли там остаться. Я сделал сани и пошел дальше. Думал, что мне удалось выйти из леса, наткнулся на домик травницы. Вот только был это не домик, а травница… – он красноречиво глянул в сторону трупа.
– Вижу. Как тебе удалось…
Она не сумела закончить. Капля крови, которая уже некоторое время набухала на кончике ведьмачьего меча, сорвалась и упала, разбрызгиваясь о камень. Пробужденная сила поднялась волной. Резные заклинания загорелись синим пламенем, отраженный свет замерцал в ледяных поверхностях. Ведьмачий медальон дрожал. Литта выпрямилась, напряглась. Волосы чародейки приподнялись, словно подхваченные сильным порывом ветра.
Каменная комната зазвучала тысячью голосов. Те шептали, кричали, подгоняли, но надо всем этим вставал единый монотонный запев. Потом звуки начали складываться в слова. Во фразы. В рассказ о силе: древней и добываемой настолько же старыми методами. Голоса пели о крови, наполняющей резьбу белого камня. О старых днях и о силе, черпаемой из жертв. Голоса обещали. «Можешь быть, кем пожелаешь» – сверлило уши Геральта. Его мысли? Он взглянул на Литту и увидел на ее лице то же выражение, которое имел возможность заметить несколькими днями ранее, при совершенно других обстоятельствах. Словно чувствуя его взгляд, чародейка открыла глаза, в которых отражался синий отблеск силы. Посмотрела на ведьмака: взвешивая, прикидывая.
А потом вдруг засмеялась. Хлопнула в ладони – и голоса смолкли.
– За кого ты меня принимаешь? – крикнула. Стерла с камня пятнышко крови, и синий свет померк. – Тебе не нужно верить сплетням. Помоги мне снять ее с алтаря, бери меч – и идем отсюда.

* * *

Узкий коридор вывел их на склон горы. Была ночь, чистая и холодная, искрящаяся звездами. Геральт почувствовал мерную пульсацию силы – как тогда, когда они приближались к долине. Литта указала ладонью на идущий кверху желоб и начала по нему взбираться. Ведьмак шел следом. Довольно быстро чародейка остановилась и порекомендовала держаться покрепче. Начертала в воздухе несколько символов, а потом свела ладони. Земля задрожала. Со склона рядом сорвалось несколько валунов и большой пласт снега. Лавина полетела по склону и засыпала вход в подземный храм. Секундой позже на небе блеснули розово‑зеленые полосы зари. Потом пульсирование магии утихло. Нейд вздохнула и произнесла очередное заклинание. В воздухе перед ними повис обсыпанный электрическими искрами, наполненный темнотой прямоугольник портала.

* * *

Первым, что увидел Геральт, проснувшись, был профиль спящей Литты, локоны ее волос, разбросанных по подушке, сползшая бретелька красной ночной рубахи на выставленном из‑под одеяла плече. Некоторое время он подумывал, что все путешествие было сном. Но потом вспомнил возвращение в замок, желанный теплый ужин и то, как Коралл уговаривала его вместе отправиться в баню, а потом, после купания, проводила его в свою башню. Ведьмак еще чувствовал и боль в ноге: небольшую, зато в тех самых местах, где, как он помнил, его укусили волки. Когда он поднял голову, чародейка открыла глаза.
– Ты куда‑то спешишь? – промурлыкала.
На этот раз было несколько по‑другому. Меньше эквилибристики, больше… Тепла? Может, именно так стоило это назвать?
Потом они лежали и разговаривали. Дрова в камине горели ярко, за окнами же башни шалела метель. Литта просила, чтобы он рассказал поточнее, что случилось после того, как она потеряла сознание.
– Кем бы ни была эта женщина, она была сильна. Откуда ты знал?
– Всякие мелочи. Она угостила меня молоком. А я помнил, что рядом с домом нет ни сарая, ни куреня, а значит, животное должны были держать в другой комнате. А запаха я не почувствовал. Потом – зелья. Некоторые из тех, которые я там увидел, вообще не растут в этих краях. И наконец, она утверждала, что до Подберезья хватит просто сойти по долине. Однако та открывалась на восток.
Коралл кивнула и задумалась.
– Однако это довольно слабые причины. Могло оказаться больше одного села с таким названием.
– Я рад, что не ошибся.
Литта взглянула на Геральта, в глазах ее таился незаданный вопрос. Ведьмак едва заметно кивнул.
– Спасибо, что ты не оставил меня там.
– У меня нет такой привычки.
Они молчали довольно долго.
– Тебе обещали силу. Большую силу, – отозвался наконец ведьмак.
Коралл пожала плечами.
– Обещали. Грозили. Предупреждали, что придет день, когда магия вынесет решение о моей жизни или смерти. Может, так и будет. А может, все это ложь. В конце концов, кем бы ни была эта женщина, она не прославилась как сильная чародейка – осталась в горах. Жизнь профессиональной кормительницы камня не кажется мне слишком уж интересной, – Литта приподнялась на локте. – Ты тоже слышал голоса, Белый Волк.
Геральт горько улыбнулся.
– Ты хотела бы знать, чего может желать ведьмак?
– Мне нет нужды хотеть. Я слышу отголоски твоих мыслей. Дай мне руку, кое‑что покажу тебе.
Он выполнил ее просьбу. Литта сосредоточилась, произнесла несколько звонких фраз. Над их сплетенными ладонями замаячил образ. Мужчина в светлых, длинных полотняных одеждах. Высокий, может, и не толстый, но и не худой. Лицо, смолоду наверняка продолговатое, теперь несколько округлилось. Взгляд серых глаз был ласковым, может, немного уставшим. У мужчины были длинные светлые волосы и встопорщенная борода. На груди он носил ожерелье из коры и перьев, в ладони держал посох. Литта прищелкнула языком.
– Оказывается, у тебя были наибольшие шансы стать друидом. Нравишься ли себе таким?
В этот самый момент рядом с мужчиной появилась вторая фигура, удивительно красивая женщина в мастерски пошитом платье из бордового бархата. Через несколько секунд картинка размылась. Ведьмак понял, на кого он смотрел.
– Теперь‑то ты мне не поверишь, правда? – засмеялась Литта. Однако сразу же сделалась серьезна. – Знаю, что о нас говорят. Полагаешь, что только некрасивые дети‑калеки бывают нежеланными?
Не добавила ничего больше. Но теперь и не должна была.
– В таком случае для чего ты должна была…
– Я собиралась заниматься политикой, а такой вид помогал бы мне только при определенных обстоятельствах. Подумай. Мужчины не воспринимают красивых женщин всерьез. Те для них – лишь трофеи. Время от времени кто‑то понимает, что у красотки тоже есть острый ум, и это его жуть как пугает. У других же женщин красота вызывает почти атавистическую ненависть. Я хотела быть равной герцогам и королям. К тому же не могла постоянно отбиваться от нежеланных ухажеров и интриганок, что планировали убрать меня со своей дороги. Мне нужна была красота, которая создает дистанцию.
– И все же…
– Вопрос приоритетов. В любом случае это был мой выбор, и жалею о нем только время от времени. Тебе тоже не приходится слишком страдать по прошлому.
Посмотрела на него со значением.
– Особенно когда настоящее оказывается настолько приятным.

* * *

– Спи, Белый Волк, – прошептала Коралл, притрагиваясь к виску Ведьмака кончиками пальцев. – Спи, смотри сны и забывай. Я верю, что ты не вернулся бы в долину, но мысли твои читаются слишком легко, а мои собратья могут не иметь угрызений совести. Потому пусть я останусь для тебя мимолетным романом, милым воспоминанием, – губы чародейки искривила ироничная гримаса. – Думай, что ты находился в подвале, потому что я хотела провести с тобой такую упоительную неделю. Но, конечно же, ни за какие сокровища мира я бы не призналась в этом, а ты не спрашивал. Что ж, у женщин бывают свои фанаберии. А мужчины бывают тщеславными. Может, когда‑нибудь я взгляну в прошлое, чтобы прочесть неизбранную дорогу и увидеть, что могло бы случиться между нами двумя.

* * *

С того времени ей не представилось случая повстречать его. Наверняка так было лучше.

* * *

Ее пробудили трубы и барабаны. Забавно, насколько короткими показались Коралл дни до битвы. Время. Тут и теперь.
Над ручьем, мимо которого Коралл проехала, направляясь к позициям магов, склонилась темноволосая женщина. Услышав цокот копыт, подняла голову и смерила Литту внимательным взглядом. Чародейка тоже присмотрелась к незнакомке. Прищурилась, когда ей показалось, что с кончиков пальцев женщины стекает не вода, а кровь. Но нет, это, кажется, просто игра света. Тип красоты, а может, фигура черноволосой призвали некое полустертое воспоминание из детства. Она оттолкнула его от себя, нынче не время задумываться. А может наоборот – нынче как раз идеальное время? Нейд подумала, что все, похоже, полагают, что она прибыла под Содден из чувства патриотизма или из‑за обязательств перед своим королем. А она, тем временем, оказалась здесь – потому, чтобы такие, как она, не рождались?
Командир одного из кавалерийских отрядов смерил критическим взглядом одежду Литты, красные перья на ее шляпке и красные рукава кафтана, высовывающиеся из‑под кольчуги. Мужчина указал рукой на расстилающуюся по равнине черноту.
– У их магов побольше разума. Может, вы еще развернете знамя, чтобы легче было по вам попасть?
Слова его неожиданно развеселили чародейку. Она вдруг почувствовала необычайную легкость. Рассмеялась жемчужно, щелкнула пальцами – и над ее головой затрепетал флажок с гербом. Два черных ворона, один на белом, другой на красном поле, перечеркнутом наискось полосой, что означало происхождение из неправедного ложа. Уголком глаза заметила удивление на лицах некоторых аристократов и коллег по ремеслу. Засмеялась снова и подняла руку, вокруг которой заплясали огоньки пламени.
– Пусть попытаются!

Беатриче Новицкая

Ирония судьбы

Моему папе, Ежи, который много лет назад подсунул мне «Последнее желание»

Он спрятался под глубоким соломенным навесом, на безопасном расстоянии от постоялого двора. Достаточно близко, чтобы хорошо видеть дверь, всех, кто заходил и выходил, но одновременно достаточно далеко, чтобы Тамра не смогла почувствовать его присутствия. Вот только даже толстый навес не мог уберечь от дождя. Вымокший до нитки, он продолжал принимать на себя новые и новые порции воды, что потоками лилась с неба: порывы ветра швыряли ее во все стороны. Пальцы деревенели от холода и могли промерзнуть насквозь еще до того, как дойдет до схватки. Она потому и упиралась, чтобы он не шел с ней, из‑за этой проклятой погоды? Она ведь знала, что он предпочтет быть здесь, что должен быть уверен, что этому чудику не придет в голову ничего дурного, что он не бросится на нее со своим мечом. Они не знали, справится ли Тамра в одиночку…
К счастью, ничего дурного еще, кажется, не произошло. По крайней мере он так думал: окна постоялого двора были запотевшими, да и дождь сек так густо, что его струи создавали полосатую завесу, сквозь которую мало что можно разглядеть. Но изнутри лился спокойный свет, не слышно было криков, никто не убегал в панике. Значит, ничего не происходит. Пока что. Наверняка она вошла туда, увидела его в темном углу под стеной и, подходя ближе, обронила с этого своего острого язычка что‑то вроде…

* * *

– Есть шанс, что мы успеем поговорить, прежде чем ты меня зарубишь?
Он не поднял взгляд и даже, кажется, не шевельнулся. Но пока она приближалась, видела, как левая его рука молниеносно ложится на рукоять покоящегося рядом меча. Потому остановилась на безопасном расстоянии от стола, за которым он сидел. Так, чтобы не сумел дотянуться до нее даже уколом с выпадом.
– Зависит от того, кто ты такая, – процедил он, не желая, похоже, ждать, пока девушка продолжит.
В голосе его было нечто, способное заморозить кровь в жилах.
– Обычная девка, – ответила она, каждым мускулом изображая спокойствие и уверенность в себе. – Потому что, кажется, именно так вы называете хмурниц…
Снова наступила тишина.
– А может, я не верю в хмурниц? – прошипел он.
– Сегодня или вообще? Поскольку первое меня мало интересует, а во второе я не поверю. Вот была бы ирония судьбы! Ведьмак, который не верит в то, что убивает! Потому что ты ведь ведьмак. Если твой медальон не успокоится, то сбросит всю еду со стола. А я не хотела бы нервировать тебя по столь несерьезному поводу. А потому давай‑ка мы не станем болтать впустую, прошу.
Снова почти невидимый жест, хотя на этот раз – медленнее. Рука отодвинулась от меча. Девушка вздохнула с облегчением, в последний миг возобладав над своими рефлексами настолько, чтобы ее вздох имел шанс остаться незамеченным.
– Ты, скорее, лаешь, как щенок волкулака, – ответил он. – Я не знал, что хмурницы бывают настолько болтливыми.
Поднял взгляд. Только сейчас взглянул на нее. И взгляд этот заставил ее задрожать, и замаскировать это она не сумела. С момента, как она решилась приблизиться к этому человеку – или чем он там был? – она, прежде всего, пыталась контролировать страх, спрятать испуг, который он в ней пробуждал, одновременно сохраняя готовность в любой момент ответить на его возможную атаку. Это было непросто. Она так концентрировалась на каждом его жесте – и на собственном, – что не смогла бы даже повторить, что только что говорила.
О ведьмаках она слышала многое. Чаще от людей, поскольку те ее братья, которые имели несчастье повстречаться с этими подменышами, потом уже никому не могли ничего рассказать. Она слышала об их необычайной скорости, точности смертельных ударов, об умении бросать заклинания. Знала, что убийство хмурников и ряда прочих демонов или мутантов является для них хлебом насущным, профессией. Знала, что их стараются обходить стороной и люди – да и некоторые из Ведающих. Но этот даже среди ведьмаков пользовался дурной славой.
К счастью, он убрал руку от меча. И хотя ее дрожь под взглядом его мутировавших глаз наверняка не ушла от его внимания, она почувствовала, как напряжение чуть снизилось. Ей нужно было использовать это, продолжить играть свою роль. Потому что его взгляд мог оказаться и слабостью – она прекрасно знала свои сильные стороны, долгие годы наблюдала из укрытия за женщинами – обычными, живыми, подглядывая, как они пленяют мужчин. Потому она изменила свой внешний вид, чтобы приблизить его к достаточно универсальному идеалу. И могла гордиться результатом своей работы. Вот и сейчас она вздохнула, позволяя груди приподняться и стать заметней. Капли дождя, покрывающие ее декольте, красиво заблестели в свете факела.
– Ты так много знаешь о хмурницах? – спросила она напористо.
– Я редко вижу вас в… таком виде.
Голос его дал петуха. Взгляд дольше, чем нужно, задержался на крепких полукружиях в вырезе рубахи, похоже, план удался. Ведьмак или не ведьмак – к счастью, самец остается самцом. А женщина – женщиной. Потому такая реакция не могла не вызвать блеска удовлетворения в ее глазах.
– В таком случае можешь насмотреться вволю, – сказала она милостиво. – Но сперва пригласи меня сесть. Стоя у тебя над душой, я выгляжу, словно пришла сюда ругаться с неверным любовником.
Ведьмак нехотя отвел от нее взгляд. Было сложно сказать: оттого ли, что вид этой женщины радовал мужской глаз, или, может, потому, что он не настолько доверял демонице, чтобы отвести от нее взгляд. Но хотя никто в корчемном шуме не мог бы услышать этих слов, разговор их и правда привлек внимание нескольких подхмеленных гостей. И тут тоже непросто было сказать: оттого ли, что тут редко видели красивых женщин, стоящих над разбойного вида мужиком с довольно мерзким выражением лица, или же исключительно по причине необычайной красоты женщины. Наверняка кое‑кто из наблюдавших рискнул бы схватиться с ведьмаком, только бы обратить на себя ее внимание. Он же наверняка предпочел бы не притягивать к себе это внимание, лупя мечом, не вынимая его из ножен, по жопам наивных защитничков. Хотел спокойно отдохнуть, переждать эту дьяволову бурю и как можно скорее оставить город. И хотя спокойствие, похоже, уже можно было отложить на полку нереализуемых желаний, он все еще предпочитал не провоцировать потенциальных ухажеров хмурницы. Другое дело, что его контакты с хмурницами, случавшиеся до этого времени, были далеки от застольных бесед. Вообще все, чему учили его в Каэр Морхене, было куда как далеко от этой беседы. Когда бы не тот факт, что он слышал, что эти демоны умеют принимать человеческий образ (слышал – но никогда не видел), и когда бы не дрожь медальона на шее, предпочел бы посчитать слова незнакомки дурной шуткой. Но если бы она пришла сюда сражаться с ним, половина корчмы уже лежала бы в руинах, заливаемых дождем, и руины эти погребли бы множество трупов.
Оставался только вопрос: что она от него хотела? Неохотно, очень неохотно он указал девушке на место напротив себя. И не собирался менять жесткого выражения лица.

* * *

Проклятие, хотя бы с неба начали бить молнии! Тогда он почувствовал бы себя спокойней – одна опасность наверняка осталась бы позади. Но нет, только льет, как из ведра, и не видно надежды на улучшение. Правду сказать, не видно почти ничего. Что бы он отдал, чтобы суметь подойти ближе, заглянуть, что происходит внутри. Окна затуманены, но, может, удалось бы что‑то рассмотреть. Только вот тогда она точно почувствует его присутствие, как всегда. И сложно предвидеть, что тогда оказалось бы хуже: реакция ведьмака, который звериным своим чутьем заметил бы растущее в ней напряжение и посчитал бы его проявлением агрессии, – или ярость самой Тамры.
Прошло некоторое время, пока он понял, что не сумеет сдержать данного ей слова, что не высидит в тесноте, спокойно ожидая ее возвращения. Не когда она стоит лицом к лицу с наиболее естественным из своих врагов. Конечно, если то, что говорят о ведьмаках, правда, он не имел бы в схватке с таким ни шанса, но, может, если бы подменыш атаковал Тамру, а она показала, что умеет (а ведь он видел в последний раз кое‑что, пока не потерял сознание), может, тогда удалось бы как‑то помочь, ну, хотя бы на миг оттянув на себя его внимание, дав девушке возможность напасть. К тому же сражался он неплохо.
Тем временем было тихо. А ведь она вошла в корчму уже некоторое время назад. Неужели ее безумный план все же удался? Проклятие! Ничего так не убивало его, как неуверенность. И бессилие. Почему все длится так долго? Словно время остановилось. Тамра просто сидит там с ним за столом, а он говорит спокойно…

* * *

– Давай пропустим, – в голову его приходило все больше образов из других встреч с хмурницами. Встреч, из которых он нередко едва уходил живым. Вспомнил, что хмурницы могут сделать простым людям, тем несчастным, у кого не было ведьмачьей подготовки. – Поясни мне, отчего бы мне не убить тебя сразу?
– Потому что ты хочешь на меня насмотреться, – ответила она, пользуясь временным преимуществом. Однако Геральт ответил взглядом, который выбил из ее головы желание продолжать эти игры. Похоже, шутки закончились быстрее, чем начались. А потому она добавила почти серьезно: – Кроме того, ты не желаешь случайных жертв. Даже если ты уверен, что победишь меня, должен понимать, что прежде, чем это случится, тут разверзнется ад. И я не буду ни осторожной, ни деликатной. К счастью, ты, похоже, в последнее время не жаловался на недостаток впечатлений и желаешь просто провести спокойный вечер в этой корчме. Горячая еда, хорошее вино, отложенный в сторону меч… Только потому я и отважилась подойти. Заметь: подойти, а не напасть, – подчеркнула.
– Что наверняка гарантирует мне спокойный вечер в этой корчме… – процедил он, допивая содержимое кружки. Стукнул ею о стол, на грани отчаяния и злости. И она бы наверняка столкнулась с одним и другим, когда бы не имела дела с лишенным эмоций мутантом. И все же разговор снова получил шанс стать разговором, а не полным напряженного внимания ожиданием атаки.
– Нет, – ответила она искренне. – Спокойствия я тебе не могу гарантировать. Но ты ведь понимаешь, что если судьба свела нас в одном месте и времени, то ты в любом случае не мог рассчитывать на минуту передышки. И хотя по составу твоего ужина я делаю вывод, что ты в последнее время зарубил какое‑то необычное создание, позволь предложить тебе еще один кувшин вина. Сама я тоже охотно выпью.
Не дожидаясь ответа, она встала и отошла к стойке, чтобы сделать заказ. Он проводил ее взглядом, посвятив особое внимание ее покачивающимся бедрам. Потом оперся затылком на стену и выплюнул мерзкое ругательство. Его вовсе не удивила информация, что предназначение вместо отдыха снова толкает его к чему‑то иному, еще неизвестному. Но чему же может положить начало вино, выпитое с нечеловечески прелестной хмурницей? Этого ему не смогли бы подсказать даже самые смелые предположения. Он пристально смотрел на нее, когда она вернулась к столу с обещанным кувшином в одной руке и с дополнительной кружкой – в другой. Уселась, наполнила посудины. Подняла свою в знак здравицы, но ведьмак даже не шевельнулся. После короткого колебания она сделала несколько глотков.
– Геральт. Геральт из Ривии, верно? Которого зовут еще Белым Волком? – спросила риторически. – Меня зовут Тамра.
– Как ты меня нашла? – спросил он бесстрастно.
– Боюсь, что не пошекочу твое эго. Я искала не конкретно тебя – просто искала кого‑нибудь. Узнала, что в городе как раз находятся ведьмак и волшебница. С волшебницами я не говорю, потому порасспросила и добралась сюда. Тебя легко отыскать из‑за этих смешных белых волос. Имя мне выдал корчмарь. Стечение обстоятельств.
– А если я не верю в стечение обстоятельств?
– Возможно, это даже лучше, – ответила она и снова смочила губы вином. Мужчина напротив продолжал сидеть неподвижно, поглядывая на нее ледяными глазами. Решила, что сейчас лучшее время перейти к тому, зачем она пришла. – Скажи, Геральт, ты, возможно, слышал о прирученных хмурницах? Согласно распространенному мнению, некоторых из нас не тянет летать с ледяным ветром и мучить суеверных селян. И тогда мы живем среди людей, вместе с ними. Помогаем друг другу.
– Слышал, – перебил он ее, проявляя вдруг чувства. Склонился над столом, упершись в него локтями. – Несколько недель назад я как раз проходил через одно сельцо. А в нем видел то, что осталось от дома, хозяин которого дал такому вот «прирученному» хмурнику слишком горячую кашу. Должен признать, что остатки дома производили впечатление. Но хорошо, что ты не видела тех суеверных селян, которые имели несчастье пребывать в тот момент внутри. Этих несчастных похоронили в общей могиле, поскольку родные не сумели составить из извлеченных фрагментов тела своих близких.
– Там была хмурница. Не хмурник! – поправила она его резко, а в глазах ее заиграли искры. На этот раз Тамра говорила сквозь стиснутые зубы. – И не было никакой горячей каши, потому что это она готовила в том доме. Знаешь, как было? Приняла ухаживания хозяина, а через полгода совместной жизни, в приливе доверительности и чувства, решила открыть ему, кто она такая на самом деле. Селянин решил, что это убыток его гребаной чести. Позвал трех приятелей, вроде бы на попойку, а на самом деле должных помочь ему расправиться с демоном. Но, разгоряченные пивом и ее видом, решили, что прежде, чем ее убьют, проверят, что происходит с хмурницей, если ее насиловать тлеющими поленьями. Знаешь, что она даже позволила им себя схватить и раздеть? Так сильно любила этого гада, что до самого конца не могла поверить в то, что происходит.
Миг они мерялись взглядами. И был это опасно долгий миг. Наконец ведьмак медленным движением снова откинулся к стене, по дороге прихватив со стола полную кружку. Отпил несколько глотков, все время не спуская с Тамры глаз. Она же вздохнула глубоко, чтобы немного успокоиться.
– Но если ты не знал, что это была хмурница, – закончила, – значит, ты ее не застал. К счастью.
Он все еще изучал ее. По крайней мере ту ее часть, что возвышалась над столом. Тот факт, что сидящая женщина и правда была хмурником, вызывал в нем внутренний конфликт. Была хмурником в одной из возможных, но никогда ранее не встречавшейся ему форм… Но одно дело знать о возможности, а другое – увидеть такое своими глазами. Особенно после нескольких схваток с этими перистыми, опасными и – как могло бы показаться на первый взгляд – не слишком умными демонами воздуха. Но Тамра была другой. Была чем‑то большим, чем‑то куда лучше приспособленным к выживанию в мире, в котором для демонов и оборотней оставалось все меньше места. Он снова отпил немного вина. На вкус оно было чуть лучше того, которое подал ему корчмарь. А он ведь попросил наилучшее, какое у них было.
– Значит, сейчас ты скажешь, что ты одна из этих прирученных. Совершенно невинных.
– Наверняка, – подтвердила она, позволяя невыносимо напряженным мышцам наконец‑то расслабиться.

* * *

Кажется, ливень немного ослаб. Хотя капли дождя (капли, а не потоки) били в него все сильнее, все чаще меняя направление своего полета. Это ветер усиливался. Флаги на башне трепетали, словно стая аистов, с крыш сыпалась солома. Дурной знак. Вместе с ветром приходили они. Поэтому, если только это не очередной нынче вечером фокус природы, то ледяной дождь купно с ведьмаком могут оказаться сущими безделицами по сравнению с тем, что близится.
До этого времени он был замерзшим, злым и обеспокоенным тем, что не может сопровождать Тамру. Но только сейчас к нему начал подкрадываться страх. Он все реже пытался проникнуть взглядом сквозь окна корчмы и все чаще выставлял нос из‑под навеса, пытаясь взглянуть наверх. Но дождь пока не стих настолько, чтобы позволить смотреть на небо. Шум усиливался. Скрипели раскачиваемые ветром вывески, кони в конюшнях ржали все громче. Только собаки молчали. Наверняка спрятали носы в шерсть, чтобы проспать весь этот кошмар. Можно было бы посчитать это случайностью, обычным ветром. Ведь невозможно, чтобы Маргах так быстро их нашел. И все же что‑то, какое‑то предчувствие, билось в нем, словно тревожный колокол.
Из корчмы вышли двое рослых мещан: им пришлось придерживать дверь, поскольку ветер ту едва не вырвал. Однако все продолжалось слишком быстро, чтобы он сумел заметить хотя бы что‑то в открывшемся нутре корчмы. Он отдернул голову и спрятался за углом. Предпочитал не привлекать к себе внимания подхмеленных милсдарей, которые, проклиная погоду, приближались к его укрытию. Один развязал портки и принялся мочиться на стену рядом с ним. Когда закончил, мужики миновали его на расстоянии не больше вытянутой руки, так и не заметив его в темноте. Он немного успокоился, понимая, что в этот абсурдный вечер рядом продолжается нормальная жизнь нормальных людей. Похоже, в корчме, где, несмотря на дождь и ветер (а может, именно поэтому), люди просто пили, как обычно, и разговаривали. И не только люди.

* * *

– …Хотя так было не всегда. Не всегда я была невиновна. Совершила немало жестоких вещей. Но не пытайся меня оценивать, ведьмак, если не знаешь, каково оно – начинать жизнь в грязи, вдали от родственников, от кого‑то, кто мог бы оделить тебя элементарной опекой. Единственное, что есть тогда у тебя в распоряжении, – это звериный инстинкт выживания. Любой ценой. Ты знал, что мы, в противоположность людям, не забываем ничего? Понимаешь, Геральт? Ничего. Не только когда желаем помнить. Неважно. Это в прошлом. Со временем, очень похоже на то, как оно бывает у людей, во мне рождалось самосознание. Все больше эмпатии и понимания реальности. Пока, наконец, как и множество моих собратьев, я не поняла, что благодаря возможности изменения формы я могу поселиться среди живых, быть как они. И так уж оно случилось, что я быстро встретила человека, с которым захотела жить.
Ведьмак потихоньку ощипывал кусок свиной ножки. Пережевывал без спешки и запивал винцом. Девушка боялась, что он вот‑вот засыплет ее вопросами, на которые сейчас она не имела ни охоты, ни времени отвечать. Но его реакция оказалась куда проще.
– Полагаю, история имеет и продолжение? – констатировал он.
– Увы. Долго и счастливо живут только в окончаниях сказочек для избалованных дворянок. В реальности – либо долго, либо счастливо. И, видишь ли, я с Вильтом – поскольку так его зовут – была счастлива. И это даже продолжалось несколько лет. Проблема в том, ведьмак, что хмурники, которые никогда не переросли летаний над полями да превращений в кого‑то привлекательного, чтобы соблазнить и бросить – а то и убить – наивных людей, что не захотят с ними связываться, так вот, хмурники эти слишком любят навязывать свою единственно верную волю и доказывать свое превосходство на каждом шагу. И они считают таких, как я, отступниками и предателями. А одно из их любимых развлечений – отыскивать нас по селам и отмерять нам надлежащее наказание. Очень мерзкое, уж можешь поверить. А потому однажды ночью нас отыскал некий Маргах вместе со своей любимой подружкой. Как можешь догадаться, разумного разговора не вышло. Увы, Маргах оказался настолько же жестоким, насколько и сильным хмурником. Ходят слухи, что и вообще – одним из самых сильных, а уж узнать такие слухи можно, поскольку мерзавец ведет против таких, как я, что‑то вроде личной священной войны, одновременно завоевывая уважение диких хмурников; таким‑то образом он и получил у них позицию лидера. Однако той ночью дела пошли не так, как он ожидал. В нашей небольшой, назовем ее так, ссоре пострадала не я и не Вильт. Зато погибла любимица Маргаха. Проблема в том, что это оказался несчастный случай, я просто не сумела бы победить этого демона в схватке. С того времени мы в бегах, а он за нами гонится, поскольку поклялся разодрать Вильта на моих глазах. Потому я пришла к тебе просить о помощи: как ни посмотри, ты ведь зарабатываешь убийством чудовищ. А одно из самых скверных, какого ты только мог бы повстречать, скоро появится здесь, в погоне за мной. И поверь, он представляет угрозу для всего и всех, кто встанет ему на пути.
Он долгое время молчал, всматриваясь в ее шоколадного цвета глаза. Слегка в ней разочаровался из‑за этого примитивного рассказа, в который он ни капли не поверил. Ну, может, кроме тех фрагментов, что говорили о жестокости хмурников.
– А если мне до задницы счеты между вами, хмурниками? – процедил он почти весело. – К тому же я не настолько романтичен, чтобы беспокоиться о судьбе твоего любовника – как там его звали?..
Она снова склонилась над столом, движением столь быстрым, что он едва сумел его увидеть. Шоколадные глаза посветлели и размылись, словно смерч. Похоже, ей было не до смеха.
– Я не настолько живая, чтобы любить, а потому это вовсе не романтическая история, – процедила сквозь стиснутые зубы. – А ты просто дурак – и только. Ты и правда не понимаешь? Когда заявится Маргах, никто в радиусе мили не будет в безопасности. Он ворвется сюда, охваченный убийственной яростью, а мне не будет дела до посторонних жертв – если только благодаря этому я сумею спасти Вильта. Ты рискнешь жизнями жителей этого города?
Ведьмак опорожнил свою кружку и сразу же наполнил ее снова. На лице его появилась очень скверная ухмылка.
– Предположим, я хочу тебе поверить, – сказал он почти весело. – Недостаточно живая, чтобы любить, но готовая пожертвовать десятками людей ради спасения своего парня?
Она опустила глаза. Эмоции тоже покинули ее.
– Это не романтическая история, – повторила она тише. – Вильт не был моим любовником, он мой… кровный брат. Брат‑близнец. Вот только ему повезло родиться живым и не оказаться в канаве.
Последний глоток встал ведьмаку поперек горла. Он отставил кружку, а с его лица исчезла насмешливая ухмылка.
– Брат хмурницы?
– Да. Хотя не имеет об этом ни малейшего понятия. Знает, кто я – в том смысле, что я не совсем человек. Но не догадывается, что мы родственники. Из‑за некоторых причин я не могла ему об этом сказать, не хотела. Как и большинство хмурников, я легко нашла свою семью. Не затем, чтобы отомстить за день своего рождения, но чтобы найти кого‑то близкого. Я следила за ними годами, держась на безопасном расстоянии, поскольку мои дочерние чувства не были настолько однозначными, как в случае с братом. А когда родители умерли, я посчитала это удобным моментом, чтобы преодолеть дистанцию. Я вошла в жизнь Вильта в надежде, что получу семью, которой у меня никогда не было. Вот только, похоже, я и не должна ее иметь. Довольно иронично, что это оказалось нашим проклятием. После довольно короткого периода пасторали все начало складываться не так, как хотелось бы. Сперва Вильт влюбился в меня по уши. К счастью, уважал мое сопротивление, не задавая слишком много вопросов. Наверняка полагал, что причина – то, что я оборотень. А едва лишь мы совладали с этой проблемой и научились жить дальше, как сделались целью номер один для Маргаха. Из‑за меня. Теперь‑то я знаю, насколько серьезной ошибкой было появиться в жизни моего брата. Но мне он был нужен больше, чем я ему. Я не сумею повернуть время назад. Однако могу позаботиться о том, чтобы он во всем этом уцелел. И чтобы мог нормально жить. Потому я хочу его защитить. Вот такая простая история.
– Жаль, – ответил он, на этот раз явно задумчиво. – Капелька романтизма придала бы этому рассказу душу.
– Потому что истории о жизни и смерти, совершенных ошибках и мести – уже недостаточно? По крайней мере битому жизнью ведьмаку? Хочешь сказать мне именно это, Геральт?
– Хочу сказать, что простые истории имеют простые решения. Если я тебя сейчас убью, то месть Маргаха потеряет смысл. Твой брат будет в безопасности до конца его жизни.
Говоря это, он не улыбался. Но слова его были также далеки от обещания или тем более от угрозы. Его интересовала реакция девушки. Она знала об этом и не позволяла, чтобы он снова оказался разочарован.
– Теоретически ты прав, – призналась она со стоическим спокойствием. – Вот только моя смерть нисколько не изменит планов Маргаха. Он не простит Вильту. Прежде всего нам необходимо избавиться от него. А потом можешь убить меня – даже должен бы. Ты занимаешься ликвидацией чудовищ, а мы именно ими и являемся. Кроме того, все время, что я буду оставаться подле брата, он не будет в безопасности. Появятся другие хмурники или другие ведьмаки. Если ты станешь рядом со мной, у нас будет шанс победить Маргаха. Ты выполнишь свой профессиональный долг, а я щедро тебя за это вознагражу. Я могу превращаться в ветер, а потому могу добраться до любой сокровищницы в этих местах. А потом – решишь, что делать со мной.
Она оглядела пустеющее помещение, только бы не встречаться с ним взглядом. Глотнула вина, отщипнула мяса.
– Вот только, как ты сама чуть ранее заметила, я не жалуюсь на недостаток денег, – сказал он спокойно. – А тем более я не принимаю поручений на самоубийство. Кодекс запрещает. И элементарный разум, которого, несмотря на всеобщее мнение, мутации из меня вовсе не выбили.
– К счастью, как я сама чуть ранее заметила, ты все еще занят убийством чудовищ. А потому пусть тебя не обманывает мой вид – я всего лишь непредсказуемый демон. Ну и… есть и еще кое‑что, о чем ты должен знать…
Она оборвала себя. Входная дверь с грохотом захлопнулась. Все разговоры, насколько бы ни горячи они оказались из‑за поглощенного собеседниками пива, тоже начали смолкать. В тишине, которая установилась, можно было услышать приближающиеся к ним шаги. Тамра сидела спиной ко входу. Не видела. Но ей и не нужно было, она слышала. Выпрямилась и взглянула испуганными глазами на Геральта. Прежде чем он направил взгляд на стоящего за ее спиной пришельца, успел легким кивком дать понять, что понимает ее.

* * *

Было уже поздно. Еще одна группка людей покинула корчму, склонившись в схватке с ветром. Дождь перестал идти столь же резко, как раньше обрушился на город. Немного слишком резко. Все больше было видно туч, что, словно обезумев, бежали по небу, хаотично несомые во все стороны света. Как‑то неестественно. Сквозь них начал пробиваться свет месяца.
Это не казалось нормальным. Еще минуту назад Вильт пытался уговорить себя, что это случайность, что не происходит ничего дурного. Но проклятущий дождь прекратился и вправду молниеносно, теперь лишь капало с крыш. Небо становилось все чище; он боялся долго смотреть на него, боялся, поскольку знал, чувствовал, что случится через минуту. Знал это уже раньше, оставалось только, чтобы утих ветер.
И ветер утих.
Значит, это конец, подумалось Вильту. Он все же их нашел.
Сперва он увидел свечение. Далекое, не более чем сияющая точка, подвешенная на черном небосклоне. Постепенно приближалась, увеличиваясь при этом. Двигалась прямо на Вильта, а за ней тянулся светящийся хвост, и с каждым мигом все отчетливей становился сопровождавший явление звук – словно свист стрелы и вой подранка одновременно. Светящаяся точка была уже так близко, что освещала окрестности. И в тот миг, когда должна была уже удариться в землю, всего в паре саженей от Вильта, она угасла. И сразу же в том самом месте появилась фигура голого юноши.
Пришелец неспешно потянулся, словно расправляя затекшие мышцы. Потом взглянул Вильту прямо в глаза.
– Вильт, – процедил, едва раскрывая рот. Парень стоял напротив него, совершенно неподвижно. Не потому, что промерз до мозга костей, а из‑за парализующего страха. – Я так рад, что ты вышел мне навстречу. Это сэкономило мне пустые поиски. Тамра внутри, верно? Позволь попросить, чтобы она к нам присоединилась.
Он направился к корчме уверенным шагом, неспешно, совершенно проигнорировав стоящего на пути Вильта. Впрочем, тот даже не взглянул на приближающегося хмурника. За спиной Маргаха он заметил еще две полосы огня, подлетающие с таким же зловещим посвистом.
Этого не предвидели ни он, ни Тамра. Вильту пришлось быстро подавлять страх. Он должен предупредить девушку. Особенно учитывая, что демон как раз миновал его, на расстоянии всего‑то вытянутой руки. И продолжил спокойно шагать к дверям корчмы, спиной в Вильту. Тот не мог упустить такую возможность. Сжал руку на мече, успел его поднять. Но не больше. Две новых вспышки приземлились рядом. И в тот же миг один удар вышиб клинок из его руки (был таким сильным, что рука лишь случайно не полетела вслед за оружием), второй, такой же сильный, пал на его живот. А когда Вильт согнулся напополам, еще один удар бросил его на колени, в грязь. Когда Маргах открывал дверь постоялого двора, двое стоящих по сторонам Вильта хмурника, одетых в черное оперенье, уже держали его под вывернутые руки. Тот был обездвижен. Боль была невыносимой, брат Тамры не мог даже крикнуть. Во рту чувствовал густую кровь. Непроизвольно откашлялся. Один из мучителей завыл, возбужденный победой.

* * *

– Ведьмак! – услышала она за спиной знакомый голос. – Такого я не ожидал!
Только сейчас Геральт взглянул на новоприбывшего. Он стоял за девушкой: молодой, привлекательный мужчина. Так и хотелось сказать: в том виде, в котором создали его боги. Но вибрирующий на шее медальон подсказывал: что бы не создало это существо, было ему явно далеко до добродушных божков. Существо встало довольно близко от Тамры, чтобы суметь дотянуться до нее рукой. Но одновременно достаточно далеко, чтобы ведьмак не смог ранить его мечом – даже сумей его выхватить. Похоже, это было неслучайно. Судя по всему, незапланированное присутствие ведьмака не произвело на него особого впечатления. Тем временем девушка, совершенно ошеломленная вторжением Маргаха, сидела неподвижно. Как и Геральт, она хорошо понимала, что любая ее резкая реакция вызвала бы ад, из которого немногие ушли бы живыми.
– Ведьмак и хмурница, беседующие за одним столом, – прошипел Маргах, делая к ним шаг. Теперь он стоял там, где Тамра могла его видеть. Явно хотел насладиться страхом девушки, взглянуть ей прямо в глаза. – Из‑за таких, как вы, наш мир подходит к концу, – обратился к хмурнице. – Вы думаете, что у вас есть право нарушать извечный порядок вещей, одновременно забывая, что вы ничего не можете предложить взамен. Ни одной новой идеи. Признайся, ведьмак: что бы тебе ни казалось, хмурник, принявший форму соблазнительной девки, навряд ли останется ласков, словно барашек… Чем ты займешься, с чего станешь жить, если все чудовища ассимилируются с людьми? Умеешь, что ли, вырезать из дерева?
Геральт не ответил. Не имел ни малейшего намерения, и, похоже, сейчас в том не было и смысла. Один из стоящих у стойки мужчин, придя в себя от первого удивления, решил выразить неудовольствие в отношении голыша, рушащего сию святыню местных мужиков. Шагнул в сторону чужака, раскрывая рот. Хотел что‑то сказать, что‑то сделать. Наверняка что‑то дурное. Но никто никогда не узнал, как именно он собирался поступить, поскольку когда он подошел к хмурнику, тот небрежно махнул в его сторону рукой: та превратилась в острый, словно бритва, бич воздуха. Огоньки свечей по всей корчме качнулись. Тело защитника местного порядка свалилось на пол, заливая его кровью. Отделенная от шеи голова покатилась в угол.
– Послушай‑ка, господин ведьмак, – сказал спокойно хмурник раньше, чем кто‑то успел отреагировать. И хотя он едва открывал рот, звук его голоса разносился по залу так, что любой из присутствующих мог его слышать. – Если ты сейчас же не уберешь левой руки с рукояти меча, мое следующее движение на голову укоротит всех присутствующих тут смертных. И я хочу видеть – на столе – как сложены твои пальцы. Не стану считать до трех.
Геральт и правда использовал этот жуткий миг всеобщего замешательства, чтобы схватиться за оружие. Но больше не смог сделать ничего. У него не было ни шанса добраться до демона. Стол блокировал его подвижность, не говоря уже о точности. А Маргах был слишком внимателен, чтобы решиться нападать на него наудачу. Особенно когда стало ясно, насколько хмурник быстр и каковы его возможности. Продемонстрированные миг тому назад (ведьмак был почти уверен, что это была нарочитая демонстрация), они не оставляли сомнений в исходе будущей схватки. Потому он отодвинул руку от меча жестом достаточно выразительным, чтобы это могли заметить все присутствующие в корчме.
Тем временем означенные присутствующие сидели совершенно тихо. Никто не отважился даже шевельнуться.
– Позволишь им выйти, прежде чем мы устроим резню? – прямо спросил Геральт. Смотрел в глаза Маргаха. И, как и в случае с Тамрой, должен был признаться, что ранее не встречал такого хмурника. Прекрасно изображаемая юношеская фигура, человеческие жесты, резкий, но одновременно точно используемый язык, выдающий, увы, быстроту разума. Вот только в случае с Тамрой все эти особенности придавали женщине человечность, заставляя не думать о ней в категориях чудовища. Глядя же в глаза Маргаха, он знал, что это лишь завеса для утонченной жестокости.
– Скоро, – ответил хмурник, не обращая внимания на ледяной взгляд ведьмака. – Им и тебе. Сказать честно, мне до задницы эти невежливые негодяи. Сам видишь, я старался, принимал приемлемую для них форму, чтобы никому не испортить дня своим естественным видом. Только одежду я не успел найти, поскольку прибыл издалека и по делу, которое не терпит отлагательств. А для них уже сама нагота является поводом к агрессии, словно они своего естества никогда не видывали. И при том именно нас называют безмозглыми чудовищами! Что же касается тебя, ведьмак, то если будет такова твоя воля, мы можем встретиться в поле хоть завтра. Нынче, увы, я планирую посвятить вечер исключительно ей.
Не спуская, пока это говорил, глаз с Геральта, ткнул указательным пальцем в сторону лица Тамры. Очень близко, очень провокационно. Остановил его рядом с кончиком ее носа. Крутанул фалангой, словно изображая вихрь. Но потом замер и отодвинул руку.
– Хотя, погоди‑ка… – он снова сосредоточился на Геральте. – Беловолосый ведьмак?! Возможно ли, чтобы я говорил с самим Мясником из Блавикена? Это без малого честь! Должен признаться, я неверно оценил ситуацию: твоя склонность убивать людей может объяснить этот вечерок с хмурницей. Однако я вынужден прервать его и снова попросить тебя, чтобы ты оставил нас одних – прежде чем я и правда рассержусь.
Мерзкая ухмылка на лице Геральта говорила о том, что и он не даст вывести себя из равновесия. Однако ведьмак все еще не видел шанса на успешную атаку, а выпитое перед тем вино, заеденное тяжелой пищей, точно не могло ему помочь. Не уничтожь он хмурника сразу, и тот может устроить внутри корчмы настоящую резню. Он взглянул на Тамру – та, похоже, совладала со страхом и тоже поджидала возможности ударить.
– Вынужден отказать, – ответил он.
Маргах не показался удивленным. Пожал плечами и отошел к стойке, чтобы непринужденно опереться о нее спиной.
– Как хочешь. Остальные селяне – пошли вон! – приказал он.
Повторять не пришлось. Несколько человек, из сидящих ближе прочих к выходу, бегом бросились к двери. Остальные, вынужденные проходить мимо хмурника, двигались неуверенно, обходя лужу крови, натекшую из лежащего у его ног тела. Демон даже не взглянул на них. Только когда большая часть уже добралась до двери, обронил им в спины – будто в пространство:
– Только не пугайтесь: там снаружи ждут два моих пернатых брата. Уважьте их инаковость и тот факт, чем они заняты, и тогда они ничего вам не сделают. Они принесли сюда подарок Тамре.
Девушка резко повернула к нему голову. Хотя, пожалуй, не повернула – просто лицо ее, шоколадные глаза, всматривающиеся в Геральта, исчезли, чтобы сразу возникнуть в другом положении. Хмурник ответил ей улыбкой, куда худшей, чем ведьмацкая.
– Ты что же, не знала, что твой любовничек все время ожидал за дверью? – изобразил он удивление. – Ты ведь наверняка приказывала ему спрятаться в безопасном месте, а он прибежал за тобой, словно верный, хотя и непослушный пес. Я всегда говорил, что людям доверять нельзя. Но не бойся, с ним ничего не случилось. Я ведь пообещал, что дам тебе возможность увидеть все, что я с ним сделаю.
Геральт мысленно выругался. Судьба, похоже, именно сегодня решила швырнуть его в самый центр ссоры демонов, за чьей схваткой при других обстоятельствах он предпочел бы с интересом наблюдать со стороны. Как раз в этот день: гребаный, бесконечный, как и несколько прошлых, настолько же гребаных дней, о которых он хотел бы как можно быстрее забыть, сбежав из города. И сбежал бы, когда б дьявол не принес проклятущий ливень, заставляя его провести остаток ночи в этой вот корчме. Коня ведьмак оставил на конюшне, пояс с флаконами и всем оружием, кроме стального меча, – в нанятой комнате. Сел в самом темном углу, ничего не имея против того, чтобы упиться в этот вечер до бессознательности. А теперь атавистический инстинкт выживания вернулся вместе с осознанием, что смерть может повстречать его по совершенно иной причине. И каждое мгновение уменьшались шансы выйти из всего этого без серьезных потерь. А он очень не любил, когда кто‑то другой выносил решение о его смерти. Даже если это была обычная ирония судьбы.
На дворе – очень близко – ударила молния. Но Тамра не обратила на это внимания. Пред лицом новой угрозы она полностью поддалась эмоциям. И, похоже, не имела больше намерения ждать удобного момента для нападения. Вот только в данный момент любая попытка достать Маргаха была обречена на поражение – и именно этого демон желал добиться своими провокациями. Геральт молниеносно схватил ее за руку. Прежде чем она успела окинуть его ненавидящим взглядом, дверь корчмы снова с грохотом отворилась. Внутрь с разбега влетел еще один голый юноша, однако был он в куда худшем состоянии, чем предыдущий. Облепленный грязью, окровавленный, с почерневшим лицом, закрытым мокрыми волосами.
– Вильт! – вырвалось из горла Тамры. Она встала, вырвав руку из хватки ведьмака.
– Тамра, беги! – крикнул вновь прибывший. – Снаружи еще…
Не закончив фразы, он покачнулся и полетел на пол, запнувшись о ближайший стол. И остался лежать неподвижно на каменном полу.

* * *

Он стоял на коленях, с опущенной головой, удерживаемый хмурниками с убийственной легкостью. Похоже, те не собирались ничего делать, ждали. Провожали взглядом последних беглецов из корчмы, тихонько порыкивая, что было у них признаком удовольствия. Очередные фигуры исчезали во тьме боковых улочек, но Вильт не смотрел ни на них, ни на своих мучителей. Прищурился. Боль в руках и другая, от первых ударов, медленно отступала. Единственным, что занимало его угасающее сознание, было: предупредить Тамру. Должен был сказать ей, что Маргах прилетел сюда не один, и даже если она уговорила лучшего ведьмака в мире помочь ей, они не сумеют их победить. Он должен освободиться и добраться до корчмы. В меру быстро, чтобы все успели сбежать.
Но меч лежал, втоптанный в грязь, и до него было не достать. А даже лежи он ближе, Вильта за обе руки держали своей нечеловеческой хваткой хмурники. Потому он должен был найти другой способ. Иначе тут, в этой корчме и в этом городе, дойдет до резни. А эта история должна закончиться не так. И он не позволит, чтобы она закончилась так вот.
Он почувствовал в голове знакомый укол: прошивающий, отдающийся во всем теле. И хотя был тот неприятен, однако вместе с ним ушла и боль. И обострились чувства. Глаза его были прикрыты, и все же он отмечал каждую деталь обстановки. Включая ритм сердца хмурников, державших его. Число импульсов, которые до него доходили из мира, распирало его голову изнутри. Кровь кипела. Ему нужно было сосредоточиться. Освободиться, попасть внутрь, предупредить – повторял он мысленно. Прежде, чем будет поздно.
В один миг все исчезло – боль, кипение, ледяная влажность одежды. Тишина. Словно весь мир замедлился, словно замер. Как и дыхание демонов, что его удерживали. Сейчас…
Он приподнял левое колено и твердо уперся в землю. Прежде чем демоны, удерживавшие Вильта, отреагировали, из его лопаток выстрелили крылья с перьями достаточно острыми, чтобы не просто разорвать мокрое исподнее, но и порезать мучителей. Один успел превратиться в облако и отлетел в сторону, второму повезло не так сильно. Крыло парня отрезало удерживавшие его руки и прошло сквозь бок хмурника. Тот взвыл яростно, но упал на землю только когда Вильт встал на ноги и дал врагу добавки, ударяя большей поверхностью и с большей силой. И сразу бросился на второго противника, который уже успел разогнаться, сделав круг над крышами, и теперь летел в виде мощного воздушного вихря. Вот только вместо худощавого паренька наткнулся на вихрь куда более сильный. Совершенно неготовый к такому, кувыркнулся над тремя домами и влетел в четвертый – вместе со стеной. Вильт уже этого не видел. Услышал только вопль вырванных из сна жителей и грохот обрушившейся крыши. Неважно. Освободиться, добраться внутрь, предупредить. Только это имело значение.
Снова в человеческом обличье, хотя уже голый, он развернулся и направился к корчме. Но теперь перед ним вырос тот первый, раненый хмурник, который использовал момент рассеянности внимания Вильта, чтобы в эфирной форме исцелить тело и вернуться в образ перистого демона. Ухватил парня за глотку железной хваткой и распахнул пасть, подув с такой силой, что удар этот чуть не оторвал Вильту голову. Глаза парня окружила темнота, сами же они сверкнули яростной синевой. В тот самый момент между руками, которыми он успел ухватить хмурника за пояс, проскочила молния. Демон протяжно завыл, но противник не позволил ему освободиться – подождал, пока энергия разойдется по всему телу хмурника. Когда разжал руки, на землю пало совершенно неподвижное тело – если не считать поднимающегося над ним дыма.
Вильт покачнулся. Стоял босиком в луже, а потому молния, которую он вызвал, довольно грубо обошлась и с ним самим. Парень был весь обожжен, перед глазами его мелькали пятна, а конечности отказывались слушаться. Но он должен был выдержать еще немного.
Освободиться, добраться внутрь, предупредить. Он вбежал в корчму, почти выбив дверь, и крикнул…

* * *

Маргах замер. Был совершенно сбит с толку. Но это продолжалось недолго, и за тем, что случилось после, глаз обычного смертного не смог бы поспеть. В мгновение ока хмурник превратился в перистого демона и бросился к лежащему в дверях юноше. Это был момент, которого ведьмак и Тамра так долго ждали.
Геральт мельком удостоверился, что девушка успела превратиться в воздушное облако и исчезнуть из‑за блокирующего его стола. Схватил меч и выскочил, опрокидывая преграду. Оттолкнулся от стола еще прежде, чем тяжелая мебель успела свалиться на землю. Приземляясь, рубанул с размаху развернутого к нему спиной демона. Но Маргах предвидел или заметил атаку. Поймал клинок между твердыми, словно сталь, перьями черного крыла. Взмахнув им, вырвал меч из рук Геральта. Повернулся в быстром пируете, ударил ведьмака вторым крылом, сбив его с пола и швырнув на другую стену. После чего снова бросился к юноше.
На этот раз на пути его возникла стена воздуха с едва проступающим в ней лицом Тамры. Оттолкнулся от нее, но недостаточно сильно, чтобы сразу же напасть снова. Но теперь, зная о помехе, ударил сильно. Разорвал облако девушки напополам и без помех встал над лежащим на полу телом. Вознес крылья горизонтально вверх, чтобы размахнуться посильнее. Но Тамра снова собралась за его спиной в облако, вошла меж его расставленных ног и мощным порывом выстрелила вверх так, что хмурник ударился о деревянные бревна потолка.
Ведьмак уже успел подобрать с пола как самого себя, так и лежащий в трех шагах меч. Глупая случайность, но как раз на хмурника лучшим оружием была не серебряная бритва, которую он оставил в комнате, а именно этот клинок, откованный из метеорита. Взял его с собой на случай ссоры с местными пьяницами, и теперь тот был единственным шансом выйти отсюда живым. Маргах после удара в потолок растекся тучей и, заметив ведьмака, стоящего с вынутым мечом, ринулся в его сторону. Со зловещим свистом пролетел под бревнами потолка, оплел смерчем правую руку ведьмака, держащую оружие, прежде чем тот успел поднять клинок; потом ударил плененной рукой в пол. Что‑то щелкнуло – похоже, лучевая кость. В любом случае силы удара хватило, чтобы ведьмак свалился на пол. Хмурник вознесся над ним и намеревался уже закончить дело, раздавив противника, но был слишком самоуверен – мощная туча глухо ударила в пол. Геральт успел откатиться в сторону и подняться на ноги, перебросив меч в левую руку. Крутанул его «восьмеркой» и рубанул хмурника. Хотя тот ушел из‑под клинка, в этот самый миг туча с лицом Тамры пригвоздила его к стене. Бревна застонали от удара.
– Геральт, давай! – крикнула девушка, пытаясь удержать демона.
В этот самый миг внутрь вместе с окном влетел очередной порыв ветра, разбрасывая их в сторону. Посреди поспешно поднимающихся фигур стоял хмурник, которого Вильт оставил под завалившимся домом. Геральт люто выругался. Слишком много во всем этом было хаоса. Слишком много случайностей, даже для незапланированной битвы. Все выходило из‑под контроля, а отсутствие контроля означало неминуемую смерть. А так как это ему не нравилось, он использовал момент замешательства, чтобы потратить немного времени на глубокий вдох, да чтобы прищурить глаза для полной концентрации и обострения чувств. Закрутил мечом превосходную «восьмерку», одновременно прыгая вперед. Ударил с точностью, которой могли бы позавидовать наилучшие из хирургов. Обошел хмурника пируэтом и ударил во второй раз, с полуоборота. Клинок двукратно свистнул, рассекая кости и важные органы. Демон мгновение стоял неподвижно, потом распался на три куска сильно несвежего мяса.
Маргах яростно рыкнул. Словно нехотя, ударил в стоящую на дороге Тамру, отбрасывая ее на другой конец зала. Бросился на ведьмака. Но тот был уже готов – сложил пальцы и ударил в демона Знаком Аард. Поток света ударил в самый центр облака, остановил его и создал потрескивающий шар энергии, что метался по всему эфирному телу электрической сетью. И ровно в тот момент, когда шар должен был взорваться с силой молнии, хмурник оплел его потоком воздуха и поглотил – шар погас. Сам же Маргах добрался до ошеломленного Геральта, схватил шею ведьмака железной хваткой и сильно ударил о стену. Не отпустил жертву. Держа его над полом, быстро переместился в центр корчмы, а потом с разбега повторил удар. А потом – еще раз. Уже при втором ударе в потрескивающие бревна перед глазами Геральта замелькали пятна. Он давно уронил меч. После третьего раза его тело перестало сопротивляться, бессильно обвисло в хватке хмурника. Еще один удар о стену если и не оказался бы каким‑то образом смертельным, то наверняка отобрал бы у него дыхание.
Но следующего удара не было. Вместо этого он услышал пронзительный свист. Похоже, это не был бред, потому что Маргах остановился. После короткого раздумья разжал хватку, выпустив ведьмака из руки. Принял перистый образ и развернулся в сторону, откуда послышался звук. Геральт упал на колени. С трудом опершись о пол здоровой рукой, приподнял голову. Остатками сил попытался увидеть, что происходит. И увидел. На середине корчмы стоял Вильт, во всех подробностях предъявляя наготу своего сильно поврежденного тела. Однако напряженные мышцы выдавали готовность к бою. Только сейчас, пытаясь побороть мелькающие перед глазами пятна, ведьмак сумел различить его лицо. Блестящие синевой глаза, контрастирующие с почерневшей кожей вокруг них. Лицо хотя и неплохо притворяющегося, но уже явно не человека.
– Прости, что прерываю, – сказал юноша, – но вроде бы ты пришел за мной.
Ответ Маргаха, удивленного, похоже, не меньше, чем Геральт, мог быть только один. Он бросился на противника. В этот самый миг опорная рука ведьмака подвернулась, и он упал лицом в пол. Сражался с уходящим сознанием, пытался остаться еще хоть на минуту, желал видеть результат схватки. Кажется, она не затянулась бы. Два смерча столкнулись, разбрасывая в стороны лавки, столы, табуреты и вообще все, что было на дороге. На миг все, что находилось в корчме, закружилось у него над головой. А потом зал осветила вспышка молнии, грохнул удар грома. Ослепленный и оглушенный, Геральт уже ничего не увидел. Ничего больше не услышал. Воцарилась темнота.

* * *

Кажется, он быстро вернулся в сознание. Хотя все еще был далек от возможности продолжать бой. К счастью, это оказалось совершенно излишним. Он чуть‑чуть приподнялся на той руке, боль в которой была чуть меньше, и сразу откинулся назад, упираясь спиной в стену. Несколько раз вдохнул поглубже. Оглядел разрушенный зал.
На полу все еще лежали останки несчастного охранителя нравов, лишенного головы, и труп порубленного мечом хмурника. Чуть поодаль он заметил Вильта. Тамра стояла над ним на коленях, гладила по волосам. Маргаха не было видно, но в воздухе витал неприятный запах горелого мяса.
– Все с ним будет нормально, – сказала девушка, зная, что ведьмак пришел в себя и сел. Хотя стояла спиной к нему, ей не было нужды в специальных силах, чтобы это заметить; каждое движение охотника на чудовищ сопровождалось болезненным шипением. – Через какое‑то время очнется и ничего не будет помнить.
– Маргах? – спросил Геральт коротко. Горло все еще болело от хватки хмурника.
Она покачала головой, все еще не глядя в его сторону.
– Даже если он каким‑то чудом выжил, в чем я сомневаюсь, вернется нескоро. Вильт ударил его молнией.
Ведьмак мерзко выругался, больше от непонимания, чем от боли.
– Проклятие, Тамра, кто таков этот парень?
– Я же говорила: он мой брат‑близнец, – голос ее был спокоен, хотя в нем и проскальзывали нотки печали, лишенной всей той напористой энергии, которой она истекала чуть раньше, подходя к его столу. – Кроме того… Не знаю. Как и он сам.
Геральт ухватился за ребра. Болели дьявольски, при каждом вдохе.
– Тамра, – прошипел. – Я и правда не в настроении для шарад.
– Не будет никаких шарад, – ответила она, вставая с пола. Повернулась к нему. Была одета точно так же, как перед битвой: полностью и тщательно. После очередных превращений должна была оказаться голой – в крайнем случае в наброшенном на тело плаще. Значит, либо он лежал без сознания дольше, чем думал, а она позаботилась о своем виде, либо – что более вероятно… – На самом деле, именно о нем я и хотела с тобой поговорить. Прости, ведьмак, не успела. Полагала, у нас окажется побольше времени, и я смогу объяснить, что мы проведем вечер втроем, что ты познакомишься с Вильтом… Что приготовимся ко всему этому. Но появился Маргах, и времени не стало ни на что. Все сделалось жертвой случая. Кажется, случай любит играть с теми, кто в него не верит. Может, это и к лучшему. Привел к тому, что наша история стала куда проще, чем я сперва думала. Настолько простой, что если однажды некий знаменитый бард опишет твои приключения, этот эпизод он наверняка пропустит.
Геральт повел взглядом по полу. Искренне пожалел, что кувшин вина, как и бочонок пива, замеченные им, лежат разбитые. Девушка подошла к нему. Медальон с волком чуть завибрировал, выдавая присутствие неопасной магической ауры. Как он и предполагал, настоящий вид Тамры был не результатом очередной метаморфозы, и она вовсе не стала тщательно застегивать рубаху после битвы. Это была иллюзия.
– Дело с самого начала было в Вильте, – продолжила она. – В том, чтобы он спасся. Ты спрашиваешь, кто он такой? Клянусь всеми богами, я не знаю. Наверняка какая‑то мутация, дитя мрачного дара, который он принял от своей сестры‑близнеца еще в лоне матери. Но никто, ни хмурники, ни люди, не в силах ощутить, а тем более описать его силу. Ты ведь ее тоже не почувствовал, верно? Он рос, как и любой другой человек. Когда после смерти родителей мы стали жить вместе, я долго была уверена, что он такой и есть. Вот только знаешь, Геральт, мы живем вот уже четыре десятилетия. И если мой вид и прекрасное здоровье можно легко объяснить, то в его случае, как ни парадоксально, это пробуждало беспокойство. Я поняла, что происходит, только когда на нас впервые напал Маргах. Это Вильт убил его любимицу. Во время битвы, под влиянием угрозы, он потерял сознание и словно превратился в хмурника. А на самом деле – во что‑то куда более сильное. Но когда угроза миновала, он пал без сознания, а когда пришел в себя – ничего не помнил. Совершенно как сейчас. Он не только не контролирует этих сил, но даже понятия не имеет об их существовании. В противоположность обычным хмурникам, он с легкостью может и генерировать молнии, и сопротивляться их воздействию. Кто знает, что он еще может? Он опасный. Но по‑настоящему опасным станет, когда научится контролировать свою силу. Знаешь, сколько найдется охочих использовать такую мощь – или просто помериться с ним силами? Ты‑то должен такое понимать, ведьмак.
Она присела рядом с ним. Геральт же не смотрел на нее. Сосредоточенно вслушиваясь, глядел на неподвижное тело Вильта. Медальон снова вздрогнул. Она подняла его правую руку.
– Сломана, – заявила.
– К счастью, со второй я прекрасно управляюсь.
– Мы говорим о битве или о жизни? – спросила она, лукаво улыбаясь. У нее была очень приятная, живая улыбка. Жаль, что – только иллюзия. – Я тебе ее сложу. Будет больно.
Хотел сказать, куда бы он отправил сейчас эту боль, но не сумел. Воздушный вихрь охватил его предплечье. Хрустнуло. И заболело, как зараза. Но он не подал виду.
– Ты и вообще в плохом состоянии, – продолжала девушка. – Как я говорила, тут находится еще одна Знающая, якобы умелая в своем деле. Ее зовут Йеннефер – или как‑то похоже. Ты должен к ней пойти, чтобы она тебя подлечила.
Ведьмак выругался с умением, достойным подхмеленного краснолюда.
– Чтоб тебя дьявол взял, Тамра! Ты встретила меня нынче именно потому, что я пытался от нее сбежать. Если бы не этот проклятый дождь – явно результат нашего последнего с ней разговора, – я бы давно покинул стены города.
Девушка снова улыбнулась.
– Что за ирония судьбы! Из‑за меня тебе придется возвращаться к ней с поджатым хвостом. Много бы я дала, чтобы это увидеть! Но меня радует тот факт, что ты знаком со Знающими. Я хотела бы, чтобы ты забрал Вильта к кому‑то из них. В какой‑то храм или в ту вашу ведьмачью крепость. Куда бы то ни было, где кто‑то сумеет ему помочь. Научит контролировать силу – либо избавит его от нее.
– А ты? – спросил он, хотя знал уже ответ. Медальон вибрировал все сильнее. Девушка поднялась.
– Моя история заканчивается здесь и сейчас. На той минуте, когда пересеклись наши тропинки. Рядом со мной Вильт никогда не будет в безопасности. Никогда не освободится от чувств, которые ко мне испытывает, потому что не знает причины этих уз. И всегда найдется очередной дикий хмурник, пытающийся забрать мою жизнь. Я должна уйти.
Геральт снова выругался, но на этот раз как‑то без ярости, и снова поглядел на пол в надежде, что не заметил немного уцелевшего алкоголя. Потом глянул девушке прямо в глаза.
– Ты меня обманула, Тамра, – сказал спокойно, поскольку ничего уже не мог изменить. – В тебе больше жизни, чем в значительной части знакомых мне людей. По крайней мере ее точно достаточно, чтобы ты могла любить. А значит, это – все же романтическая история. Потому что ты любишь своего брата настолько, что сперва готова была отдать за него жизнь… Позволь мне увидеть, прошу тебя.
Девушка колебалась. Но быстро поняла, что дальнейшее поддержание иллюзии не имеет смысла.
– Сперва пообещай, что ты присмотришь за Вильтом. Что заберешь его туда, где ему сумеют помочь.
Он покачал головой.
– Тамра, я плохая нянька.
– Обещай! – оборвала она его резко. Ее шоколадные глаза наполнились слезами. – У меня не так уже и много времени.
У Геральта уже не было сил ругаться. Что‑то давило ему горло, и это было не воспоминание о хватке хмурника. Он и правда сумел проникнуться к девушке симпатией. А это с ним случалось нечасто. И он знал. Был сконцентрирован на складывании Знака, но – знал. Последний удар, который нанес ей Маргах: от такого даже хмурница не смогла бы уйти целой. Потому он медленно, очень медленно кивнул.
– Обещаю.
Девушка улыбнулась в последний раз. А когда родилась улыбка, иллюзия исчезла, словно поднимающийся занавес на ярмарочном представлении. Мигом позже перед ним стояла зрелая женщина. Худее, с куда менее выразительными формами, куда менее следящая за собой. Рыжие волосы, светлая кожа и синие глаза делали ее проклятуще похожей на Вильта. Одновременно она излучала эту характерную ауру, присущую только женщинам, получившим дурной опыт жизни. Тем, которые умеют из этого опыта черпать науку и мудрость. И была она в этом куда красивее, чем идеальная кукла, чье место сейчас она заняла. Вот только под ее левыми ребрами кровила широкая, в кулак, и настолько же глубокая рана.
– Видишь, Геральт, – сказала она зрелым, полной покорности жизни голосом. – Это все же простая история. Остальное – просто иллюзия, пустая болтовня и ирония судьбы. Прощай.
Медальон с волком повис неподвижно. Мертвая женщина бессильно упала к ногам ведьмака. Он прикрыл глаза. «Что за неудачный вечер», – подумал. Вздохнул поглубже – как раз в тот момент, когда внутри появился синеватый свет. На противоположной стене открылся круглый портал, и из него выступила Йеннефер. Наверняка самые смелые мужики из корчмы побежали к ней за помощью.
В конце концов, тут, в Венгерберге, ничего не могло случиться без ее ведома.

Собеслав Колановский

В две головы…

Сперва она услышала, что под Дорианом во вновь открытых пещерах нашли крупное месторождение золота. Как и можно было ожидать, это вызвало немалое возбуждение. Уже много лет говорили об огромных долгах, о сложной экономической ситуации, лишь ухудшившейся из‑за колоссальных податей, наложенных на город Нильфгаардом. В такие времена даже крохи независимости стоят дорого. Об отчаянии городского Совета свидетельствовал уже выбор нового бургомистра. Еще несколькими годами ранее нельзя было бы и подумать, что бургомистром станет некто не из патрициата, но решение серьезных финансовых проблем города Дориан требовало жертв. Именно таким‑то образом Харальд Денежник, в обмен на баронский титул, старое, но милое дворянское поместье и, естественно, на полученную власть, согласился спасать свою родную сторону на должности главы города.
Те долги, которые было необходимо уплатить немедленно, были покрыты из кармана свежеиспеченного бургомистра и нескольких других дворян и купцов. Выплата долгов прочих, настолько же, впрочем, неминуемых, каким‑то чудом была отсрочена. Также были подписаны новые торговые условия. Еще бургомистру удалось – только ему одному известным способом – на пять лет снизить налоги ради финансового возрождения города. Согласно договоренностям, после этого срока налоги возвращались к своим колоссальным размерам, но с возможностью измениться в случае, если сотрудничество будет протекать без каких‑либо проблем.
Это естественно, не происходило без сплетен: утверждали, будто Денежник – предатель, нильфгаардский агент, чьей единственной целью остается присоединить Дориан к Империи после того, как из города выжмут все богатства. А ведь та часть отчаявшихся обитателей Дориана, которая могла себе это позволить, готова была отдать деньги в долг ради новой договоренности – что угодно, только бы в наименьшей степени подчиняться жесткому и суровому императору Эмгыру вар Эмрейсу.
Правдивые или нет, однако сплетни эти стихли после того, как разнеслась весть о новых месторождениях золота. Хотя их совершенно случайное открытие сложно было назвать заслугой бургомистра, люди потеряли голову от одной мысли о возвращении прежнего благосостояния – организовали громкий праздник в честь Харальда Денежника, не жалея на него средств.
Позже она услышала, что дорианцы под предводительством опытного махакамского Мастера Камня копали, копали, копали… и докопались до мантикоры. Дорианские горняки, говорилось, смело бросились на монстра и до последней капли крови сражались за лучшее завтра своего города – смело сражался за него даже Мастер Камня из Махакама, однако на мантикору не произвели впечатления ни героическая битва, ни даже сердца, преисполненные надежд. Ведь мантикоры, как можно узнать, читая «Бестиарий Корибея», презирали человеческие деяния.
Новости эти она слушала равнодушно. Дориан, с ее точки зрения, был одним из отвратительнейших городов Севера – даже самые богатые кварталы стояли там серыми от грязи и тоски; стены лопались по швам от купеческих товаров, от орущих торговок и от нищих со всего мира. Впечатление на нее произвели только последние сведения.
В Дориан вызвали ведьмака.

* * *

Трисс ворвалась в свою башенку в Мариборе так, словно за ней дьяволы гнались.
Некоторое время она прикидывала, не упаковать ли вещи при помощи магии, но быстро отбросила эту мысль.
Во‑первых, потому, что едва лишь пару часов назад она воспользовалась мегаскопом, чтобы через Гарфарда, дорианского мага, связаться с Денежником, который питал к ней слабость. Официальная версия звучала следующим образом: шип мантикоры должен достаться ей – взамен помощи по успокоению опасной твари, естественно. Она даже тоном знатока упомянула, что ведьмак может не справиться в одиночку, а если он погибнет, то Дориан может попрощаться с благосостоянием.
В конце концов, популяция ведьмаков уменьшалась с каждым годом.
Правда, Трисс и малейшего понятия не имела, зачем ей может пригодиться шип мантикоры. Этот ингредиент был настолько редок, что еще не узнали всех его свойств. Она никогда не любила эликсироведения, более или менее мрачные ритуалы тоже ее не интересовали, а за создание артефактов она даже не собиралась браться – в чем, естественно, никогда бы никому не призналась. Но именно потому, что ингредиента было почти не достать, желание получить его хотя бы про запас никого бы не удивило.
Во‑вторых, ей бы еще пришлось телепортироваться в Дориан. Телепортацией, как и любой пристойный чародей, она владела без малого рефлекторно. Что вовсе не означало, что заклинание было легким. Напротив, было сложным, требовало сосредоточенности – и изматывало. А ведь в ближайшие дни ее ждала еще и схватка с мантикорой – согласно «Бестиарию Корибея», который она нашла в мариборской библиотеке, одной из опаснейших тварей, которые появились после Сопряжения Сфер. Мантикора была быстра как на лапах – благодаря львиному туловищу, – так и в воздухе, благодаря сильным нетопырьим крыльям. И она – смертельно опасна. Яд из ее похожего на скорпионий хвоста убивал в несколько секунд – если еще раньше тварь не разрывала свою жертву крепкими клыками или когтями, которыми снабдила ее Природа.
Потому Трисс упаковалась традиционным образом, насильно втискивая в переметную сумку все необходимые вещи. Впрочем, как и ненужные.

* * *

Грубая, тяжелая и угловатая городская ратуша была, вероятно, самым красивым домом в Дориане. Мрачный фасад отвращал неопределенно‑серым цветом, а битые горгульи над тяжелыми воротами отличались исключительно мерзким поистрепавшимся видом. Правда, миновало уже несколько лет с тех пор, как Трисс бывала тут в последний раз, а потому не исключено, что в городе появились и новые постройки, но следовало помнить, что большая часть жителей по неясным причинам любила такой вот угловатый стиль архитектуры. Если она не ошибалась, его даже и называли «дорианским». Новоприбывшие, как правило, довольно быстро с этим смирялись.
Внутри здание выглядело несколько получше – мраморный пол отражал свет, падающий от богато украшенных люстр, а красный ковер, ведущий к разделяющейся на две стороны лестнице, был явно хорошего качества.
Она подошла к столу, за которым сидел ассистент бургомистра с экзотическим именем. Залалиб? Залелаб? Как‑то так.
– Я… – начала она, но закончить ей было не дано.
– Да‑да, конечно же, госпожа Меригольд! – ассистент молниеносно вскочил с кресла, сбрасывая при этом толстую стопку бумаг. Быстро подхватил ее и бросил так размашисто, что бумаги приземлились на другом конце стола. Засмеялся нервно и взмахнул рукой. – Прошу за мной, господин бургомистр ждет.
Уже поднимаясь по лестнице, она слышала приглушенные голоса, но только когда подошла к двери, начала различать отдельные слова.
– …сам. Не хочу, чтобы мне мешала некая напыщенная чародейка.
Глаза Трисс расширились. Она знала этот голос. Она действительно его знала!
– Этот пункт договора не для торга. Мертвый ведьмак нам нисколько не пригодится.
– Мертвый! – воскликнул ведьмак. – Я, милсдарь, занимаюсь этим не со вчерашнего дня, и это даже не самое сложное мое задание. Я работаю один – и все тут. Если вам требуется чародейка, то уж скажите ей, чтобы она сама и прикончила эту скотинку, а я…
Трисс решила, что сейчас удачный момент, чтобы объявить о своем присутствии, а потому экономным взмахом ладони отправила прочь ассистента, после чего решительно нажала на ручку и отворила дверь.
Кабинет Харальда Денежника был обставлен по западной моде. Вдоль стен стояли полки красного дерева, на которых гордо высилась вся научная и беллетристическая классика: Ген Гедымдейт, Никодемус де Боот, «Encyclopedia Maxima Mundi» (все пятнадцать томов), «История мира» Родерика де Новембре, томики поэзии Лютика, романы Гильберта фон Дана, «Сказки и сказания» Флоуренса Деланноя… и это были только те, которые Трисс сразу же узнала. В центре кабинета стоял огромный, старомодный письменный стол. О его край опирался ведьмак. Стул лежал в нескольких шагах позади: должно быть, ведьмак резко сорвался с места. Она смерила его взглядом. На нем добавилась пара шрамов, волосы сделались длиннее, но в остальном он мало изменился. Теперь смотрел на нее широко открытыми глазами.
– Меригольд?
Она вдруг почувствовала непобедимое желание рассмеяться при его виде, но удержалась. Справилась и с желанием броситься ему в объятия.
– Ламберт, – сказала спокойно и кивнула ему приветственно. Посмотрела на бургомистра. – Харальд.
Харальд Денежник видом своим больше напоминал воина, а не купца. Мощные плечи обтягивал сюртук, застегнутый под длинную шею – по последнему крику моды. Темно‑каштановые волосы были стянуты в хвост. Тщательно выбритое лицо пересекали три шрама, которые он якобы получил во время войн в Зеррикании. Именно оттуда он и привез своего ассистента.
– Приветствую, уважаемая госпожа Меригольд! – бургомистр с удивительной для его сложения быстротой вскочил с кресла и бросился к ней. – Целую ручки, – добавил, как ему могло показаться, куртуазно и, увы, действительно это сделал.
Чародейка едва сдержалась, чтобы не вытереть ладонь о платье.
– Не переживай, ведьмак, тебе не придется делиться со мной гонораром. Мне нужен только шип с хвоста мантикоры, – сказала она со скупой улыбкой.
– Ох, ну тогда все в порядке! – Ламберт мерзко скривился. Таким она его и помнила: кривящимся и кислым. У нее даже слезы на глазах выступили. Тем временем ведьмак продолжал саркастическим тоном: – Ты возьмешь только самый ценный ингредиент, что стоит раз в сто больше, чем моя оплата. Если не больше. Ты ужасно меня порадовала.
– В сто? – удивилась она. Шип мантикоры и правда был ингредиентом уникальным, однако же не настолько универсальным, чтобы цена на него, пусть и весьма высокая, могла достичь того размера, о каком говорил Ламберт. Потому могло оказаться, что бургомистр предложил чрезвычайно малую ставку. – Харальд, мантикоры весьма опасные твари. Сколько ты предложил Ламберту?
– Двести оренов, – фыркнул ведьмак, не дав бургомистру подать голос.
Бургомистр обладал хотя бы теми крохами честности, кои были ему необходимы, чтобы выглядеть пристыженно.
– Казна, особенно сейчас, когда мы столько денег вложили в рудник, почти пуста, – объяснил он, разводя руками.
– А если не очистить рудник, запасы уменьшатся еще сильнее, – напомнила она сухо.
Ламберт, похоже, понял, что у Трисс позиция для переговоров получше, и потому молчал. Весьма разумно и весьма на себя непохоже.
– Ты должен дать как минимум пятьсот оренов, – сказала она. – Как минимум.
– Дела не будет, – Харальд решительно покачал головой. – Больше трехсот – ну, пусть трехсот пятидесяти – я не дам.
Барон бароном, бургомистр бургомистром, а купеческая жилка дает о себе знать.
– Четыреста пятьдесят. Ты хорошо знаешь, что деньги вернутся к тебе многократно.
Бургомистр задумался, потирая пальцами подбородок.
– Может, сделаем так, – сказал через минутку. – Триста пятьдесят, а если удастся вам не разрушить при этом рудник – то еще двести. Пойду на расходы.
– За такие требования, – вмешался Ламберт, – это я попрошу вдвойне. Вытащить мантикору из рудника так же сложно, как и убить. Это умная тварь. Днем ее не выманить ни за какие сокровища, особенно если она сыта; ночью может получиться, но только если будет наступать мне на пятки.
Харальд Денежник поглядел на ведьмака из‑под мохнатых бровей.
– Согласен. Если выйдет не разрушить конструкции, пусть будет по‑твоему.

* * *

На залитую солнцем (и фекалиями) улицу они вышли вместе, плечом к плечу, молча. Впрочем, Трисс и не знала, что сказать. Сколько же лет они не виделись? Семь? Восемь?
Оба повернули на улицу, ведущую на рынок.
Они никогда не были близки – по сути, Трисс никогда не видела Ламберта вне Каэр Морхена. Их отношения строились главным образом на взаимных уколах, да еще на общих знакомых. А Геральт был мертв, Йеннефер была мертва. Что случилось с Цири – никто не знал. Трисс слышала, что Койон пал под Бренной. Однако это были не лучшие темы, чтобы начинать разговор. Может, она должна спросить его о Весемире и Эскеле? А что, если и они тоже…
– Где ты остановилась?
После всех ее размышлений этот простейший и очевиднейший вопрос настолько ее удивил, что Трисс взглянула на Ламберта так, словно он спросил, что она думает о последних философических размышлениях Бирбранда Ковирского.
– «Под Золотой Рыбкой».
Ламберт поджал губы.
– Ну конечно. Корчма с самой абсурдной ценой, – сухо прокомментировал.
Трисс закатила глаза, однако на губах ее блуждала тень улыбки. Корчма, может, и была несколько дороговата, однако славилась тем, что после оплаты пакета услуг слуги там выполняли все (естественно, в границах здравого смысла) пожелания клиента. Как золотая рыбка.
– Хотя, с другой стороны…
Трисс совершенно не удивилась, что Ламберт желает что‑то добавить. Удивилась бы, будь все иначе.
– …я удивлен, что ты не остановилась у господина бургомистра. Он же прыгает вокруг тебя, как недоласканная собачонка.
– Он мне предлагал, верно, но, скажем так: я предпочитаю котов, – ответила она.
– Другими словами, предпочитаешь тех, кто совершенно к тебе равнодушен?
Трисс невольно подумала о Геральте и почувствовала эхо пустоты, которую тот оставил после себя. Пустоты, которая сопровождала ее вот уже годы, даже когда он был жив. Пустоты, рядом с которой зияли пустоты другие – от Йеннефер, от Коралл, от Цири. Пустоты, которые она методически загоняла в глубочайшие уголки сознания. Редко позволяла себе о них вспоминать.
– Хм, прошу прощения, это я не подумавши, – должно быть, Ламберт заметил, как изменилось ее лицо. – Я не это имел в виду.
Ламберт и эмпатия. Ну вот, пожалуйста, как война может изменить человека.
– Все в порядке, все это было давно. Давно и неправда.
Ведьмак почесал голову, внеся еще больший беспорядок в длинные заросли темных волос.
– А я остановился в «Зарезанном Цыпленке». Хочешь заскочить на вино или водку? Я слышал, что они делают лучшую айвовую настойку на Севере. Если, конечно, это не слишком поранит твое нежное горло, непривычное к хамской водке, – Ламберт смотрел на нее с ожиданием.
– Насколько помню, – начала Трисс, глядя на ведьмака со стороны, – пару лет тому в Каэр Морхене мое нежное горло переносило хамскую водку куда лучше твоего.
– Туше.

* * *

Айвовка, может, и была лучшей на севере – но наверняка север этот был севером южной части Западного квартала Дориана. Да и то – не факт.
– По крайней мере, пробирает нормально, – сказал наконец Ламберт. – Чувствую, что аж печенка сжимается.
Трисс невольно хихикнула. Да, айвовка и правда била в голову. Они не выпили еще и половины, а грязная старая корчма уже казалась довольно уютной и милой.
– На чем это мы…
– Подготовка.
– Ах, верно, – Трисс взглянула в блокнотик, в котором записывала ингредиенты, нужные Ламберту для приготовления соответствующего масла, что должно было вызвать у мантикоры обильное кровотечение. – Полагаю, что разыскать все это особых проблем не будет, – сказала, немного подумав. – А есть у тебя рецепт против яда ее жала?
Ламберт красноречиво скривился, на лице его заплясали тени.
– Против яда – нету. Для такого нужен был бы шип с хвоста самой мантикоры, – сказал кисло. – Единственное, что могу сделать, это принять декокт Пертирия, который замедлит действие яда, но если я буду ранен, то для составления противоядия все равно понадобится шип мантикоры. – И добавил: – Хотя я предпочел бы не получать шипом.
Трисс охватило странное предчувствие.
– Значит, в случае чего противоядие придется варить мне? – спросила, молясь, чтобы ответ не был утвердительным.
Ведьмак кивнул.
– Тут, знаешь ли, проблема, – нехотя начала Трисс; не любила признаваться в некомпетентности в любой отрасли магии или в чем‑то еще. – Я всегда была безнадежна в варке микстур. Особенно учитывая, что большую часть из них я не могу принимать сама, – добавила, словно это ее оправдывало.
Был, конечно, базовый набор микстур – лечащих, дающих силы и предохраняющих, – которые она смогла сварить с закрытыми глазами. Продавала их долгие годы. Но ее способности едва ли превышали этот уровень.
Ламберт глянул на нее удивленно:
– Как это: не можешь принимать?
Трисс вздохнула и закатила глаза.
– У меня аллергия на магические эликсиры.
– Чародейка с аллергией на магию? Серьезно? – удивился Ламберт. На лице его была смесь удивления и веселья.
– Не совсем на магию. На определенные составляющие, которые возникают при создании эликсиров… Ох!..
Она оборвала себя гневно, потому что Ламберт расхохотался. Некоторые из клиентов корчмы оставили свои занятия, чтобы увидеть, что происходит. Взгляд Трисс зацепился за девушку, которая все время посматривала в их сторону, скользнул по ней и остановился на мерзко ухмыляющемся пьяном милсдаре, который, похоже, пытался ей подмигнуть, но координация ему этого не позволяла, поскольку он глуповато закрывал оба глаза.
– Если уж ты в таком хорошем настроении… – начала Трисс, снова переведя взгляд на Ламберта, – …может я расскажу тебе, как я узнала об этой аллергии? – спросила сладеньким тоном. – Веселье было воистину превосходным. Я наверняка бы ухохоталась, если бы не постоянная кровавая рвота.
Ламберт взял себя в руки, но кривая ухмылка все так же не сходила с его губ.
Трисс снова закатила глаза, и взгляд ее в который уже раз зацепился за другие глаза, что все так же не отрывались от их столика.
– Кстати сказать. Не знаю, заметил ли ты, хотя, зная твое типичное для самца отсутствие наблюдательности, рискну предположить, что – навряд ли; мне кажется, у тебя появилась воздыхательница, – сказала, движением подбородка указав на девушку, что сидела за столом у стены в нескольких метрах от них.
Ламберт проследил за ее взглядом. Некоторое время всматривался в невысокую, коротко стриженную блондинку, а когда оказалось, что та совершенно не намерена скромно опускать глаза, а твердо выдерживает его взгляд, снова поглядел на Трисс.
– Странная она какая‑то, – сказал беззаботным тоном, а потом пожал плечами и хмыкнул. – Ладно, – продолжил через миг. – В случае нашей проблемы, нам бы найти того, кто сумеет быстро сварить противоядие. Есть идеи?
Одна у Трисс была – и решительно ей не нравилась. Гарфард, дорианский чародей, через которого она связывалась с Денежником, скорее всего, сделал бы все даром – в конце концов он был на содержании городского мага. Но признаваться в своих слабых способностях Ламберту – это одно, а говорить об этом другому чародею, особенно такому напыщенному, как Гарфард, – совершенно другое. Противоядие, если уж имело должным образом подготовленные составляющие части, не могло оказаться чем‑то сложным. Тогда, может, все же попытаться самой?
– Меригольд, я вижу, что у тебя появилась какая‑то идея. Может, поделишься?
В худшем случае Ламберт умрет и перестанет наконец называть ее по фамилии.
– Ламберт, ты ведь помнишь, что у меня есть имя? – спросила она вежливым тоном, сложив на груди руки.
Ведьмак криво ухмыльнулся.
– Так что там с идеей?
Пока что они решили: Трисс станет ждать Ламберта перед входом в рудник, чтобы в случае чего немедленно оказать ему помощь. Теоретически она тоже могла получить рану – и не обязательно жалом (ее бы оно убило мгновенно); или могла оказаться слишком измотанной после схватки, а потому хорошо бы иметь третьего, кто мог бы заняться латанием ведьмака и варкой противоядия. Гарфарда все равно придется просить о помощи. Или даже лучше: Гарфарда и какого‑то медика. Будет безопасней.
– Решу все завтра. Насчет проблем и ингредиентов, – сказала она наконец. – А ты найди какого‑нибудь медика, скажи, что – за счет города, утром получу необходимые бумаги. Следует еще найти место неподалеку от рудника, где, будь оно необходимо, можно заняться лечением и варкой противоядия.
Ламберт покачал с недоверием головой.
– Может, мне стоит почаще работать с чародеями. Обычно я истекал бы кровью в какой‑то дыре, если бы после битвы сам не оказывал себе помощь.
Трисс подняла кубок, повертела его, а потом быстрым глотком опорожнила.
– Как я понимаю, обычно у тебя таких проблем не возникает.
– Обычно – не возникает, но случались и проблемы посерьезней. Никто не спешит на подмогу после того, как бестия уже лежит мертвой. Да и мертвый ведьмак не требует платы, – сказал Ламберт горько.
– Может, тебе задумываться над такими вещами до того, как принимаешь задание? – спросила Трисс покровительственным тоном, с которым не сумела совладать.
– А не над чем задумываться. В большинстве случаев такие вещи уменьшают размер оплаты.
Ламберт, похоже, терял терпение. Сжимал ладонями края стола и бросал на нее недовольные взгляды. Конечно же, чародейка не обращала на это внимания.
– Без таких вещей можно очень глупо и зряшно помереть.
– Как видишь, я еще жив. Чувствую себя прекрасно, – рявкнул в ответ ведьмак и принялся вставать. – Ладно, Меригольд, как всегда, было приятно с тобой поболтать, но завтра нас ждет немало работы. А если все пойдет нормально, то послезавтра – еще больше. Проводить тебя к твоей абсурдно дорогой корчме?
Трисс фыркнула. Уже почти забыла, отчего Ламберт так ее раздражал.
– Обойдусь, – сказала сухо, а потом встала и быстро прошла к выходу.

* * *

– Дорогая госпожа Меригольд, я прекрасно понимаю, что и так плачу ему до смешного много. Нанимать чародея и медика…
Трисс невесело рассмеялась. Сидела она на не слишком удобном стуле. Том самом, который вчера отшвырнул Ламберт. Если бы ведьмак отшвырнул его чуть посильнее, возможно, стул бы разбился, и теперь чародейка сидела бы на чем‑то поудобней.
– Не будь смешным, Харальд. И Гарфард, и медики, что работают в госпитале Фортесквэ, находятся на содержании города, а от нашей миссии зависит благосостояние Дориана. Это их обязанность.
Харальд улыбнулся и потер ладонью голову.
– Это не совсем так. Дело тут в следующем, – начал он спокойным тоном, который так раздражал Трисс. – Насчет Гарфарда могу согласиться, но если брать медика из госпиталя, то придется найти кого‑то, кто его в госпитале заменит. А стало быть, заплатить ему. Я не вижу причин, по которым я или город должны были бы это делать. Такого рода вещи включены в стоимость задания.
Брови Трисс вздернулись.
– Так, погоди, переспрошу, верно ли я тебя понимаю, – сказала вежливо, хотя была уверена, что глаза ее мечут молнии. – Ведьмак убивает мантикору, спасает финансовое положение Дориана, но если будет ранен – то это уже его проблема. Если он погибнет, – обронила легкомысленно Трисс, – то будет даже лучше, поскольку не будет нужды ему платить, да?
Денежник воздел очи к потолку, словно ожидая оттуда помощи. Когда же не дождался таковой, скривился, и взгляд его снова переместился на Трисс.
– А если, например, ведьмак не убьет мантикору и не спасет финансового положения Дориана? Если завалит работу? Что тогда?
Трисс не ответила. Вместо этого буравила бургомистра обвиняющим взглядом. Он в конце концов опустил глаза.
– Ладно, – вздохнул, после чего отворил ящик стола и принялся там копаться. Потом вынул два листка бумаги, перо и чернила. На обеих бумажках накарябал несколько слов, размашисто подписал, а потом капнул сургуч и оттиснул печать. – Держи, это для Гарфарда… – указал на первый, – …а этот в госпиталь, – добавил, показав на второй.
Трисс приняла оба, кивнула и без единого слова вышла из кабинета бургомистра.
Когда через несколько минут она стояла перед ратушей, кипя от злости, понимала, что вовсе не Харальд был причиной ее ярости. Ее задело, что Ламберт оказался прав. Ох, она была уверена, что такое бывало не каждый раз, и, по сути, вчера она больше спорила с ним о том, что он должен заботиться о такого рода элементах в договоре даже ценой уменьшения ставки, но вся эта ситуация все равно оставляла горький привкус во рту.
Хорошо еще, что этот шут Гарфард всегда угощает собратьев по ремеслу сладким вином из Туссена.

* * *

– Надеюсь, Трисс, ты простишь, что я угощаю тебя местным, однако виноградник, с которым я был связан, обанкротился. Хорошее вино… У людей вкуса ни на грош.
Эго Гарфарда, невысокого человечка с огромными амбициями, хватило бы на половину Темерии. Вторую половину Темерии занимало эго Фольтеста, что наверняка и было причиной того, что король годами отказывал Гарфарду в должности у себя под боком. Несчастному пришлось довольствоваться Дорианом, который непросто было считать центром культуры и государственной мощи.
Башня его, конечно, была выстроена в том же отвратительном стиле архитектуры, что и дома окрест. Свой зал Гарфард украсил согласно правилу: «я не разбираюсь в проектировании обстановки, оттого тяну все и отовсюду». Трисс никогда в жизни не видела такого отвратительного места для приемов.
– Только бы оно не оказалось на вкус таким же, как на вид, – ответила Трисс примирительно, глядя, как из квадратной, тяжелой, запыленной бутылки льется темно‑красная жидкость.
Если уж начистоту, она всегда предпочитала белое вино, но чародеи по какой‑то причине полагали красное более утонченным, потому даже у себя в Мариборе она подавала или белое с красным, или только красное. Просто потому, что этого требовал хороший вкус. Хороший вкус требовал также, чтобы вино было выдержанным; по крайней мере этим Гарфард отличался от большинства ее коллег.
Разлив вино в два бокала, чародей уселся напротив Трисс и стал глядеть на нее с вежливым ожиданием. Конечно, прежде чем они попали в зал, Гарфард, согласно обычаю, провел ее по своей башне, рассказывая о своей не слишком‑то интересной коллекции. Он собирал черепа. Рептилий, земноводных, птиц – и до млекопитающих, в том числе людей, эльфов и краснолюдов. Трисс приходилось порой скрывать пробегающую по ее спине дрожь. Потом, тоже в полном согласии с обычаем, они поделились информацией и сплетнями об общих знакомых, обменялись парой слов о политике и жуткой экономической ситуации, единодушно покритиковали последнее произведение Кардуина из Лан Эксетера. Наконец, примерно через пару часов, можно было перейти к делу.
– Ты знаешь о награде за мантикору, – сказала на всякий случай Трисс.
– Естественно. Я информирован обо всем, что происходит в этом городе, – ответил Гарфард, высоко вскидывая кисть с изящными пальцами. Золотые кольца и перстни запылали под свечами.
Похоже, простое «да» давно вышло из моды.
– Естественно, – ответила Трисс, надеясь, что это не прозвучало иронично. – Я стану помогать ведьмаку…
– Как я и сказал, – прервал ее чародей, кривясь неодобрительно, – я информирован обо всем.
– Естественно, – повторила Трисс, на этот раз уже надеясь, что это прозвучало иронично. – Нам на месте нужен кто‑то, кто в случае необходимости сумеет быстро приготовить противоядие от яда мантикоры.
– А сама не сможешь этого сделать? – удивился Гарфард вежливо.
Трисс сжала пальцы на бокале.
– Как я уже сказала, – произнесла с искусственной улыбкой, – я стану помогать ведьмаку. Нельзя предвидеть, что случится. Я тоже могу быть ранена, могу оказаться слишком измотанной. Нам нужен некто свежий и умелый, мастерски знающий микстурологию.
Не слишком хорошо скрытая лесть едва протиснулась сквозь ее горло, но, к счастью, принесла необходимый эффект. Гарфард надулся, словно павлин, но ответил спокойно:
– Естественно, ты права. Микстуры, эликсиры, декокты… Все это требует четкого и умелого разума, обученных рук и невероятной точности. Естественно, я обладаю всеми этими чертами.
Трисс всей своей силой воли удержалась от язвительного замечания. «Ну, дальше пойдет как по маслу, – утешила она себя. – Ведь не может быть еще хуже».
– Кроме того, я слышал, что ты в этом деле… не лучшая.
…И все же – может.

* * *

Башню Гарфарда она покинула несколько возбужденной. Возможно, это было не слишком благоразумно, и наверняка в этом не было хорошего вкуса, но она пришла к выводу, что лучше так, чем убийство чародея. По крайней мере с точки зрения обстоятельств если не моральных, то практических – кто бы тогда сварил противоядие? Так или иначе, эту встречу она уже закончила.
Направилась в «Золотую Рыбку», чтобы освежиться и переодеться. И когда сделает это, то отправится к «Зарезанному Цыпленку», чтобы передать Ламберту добрые вести.

* * *

– Как это – через четыре дня?! Он что, думает, что мне нечего делать?!
Ламберт метался по комнате. Было это тем более забавно, что комнатка была не больше, чем три на три метра, и большую ее часть занимали кровать, сундук и стул, на котором сидела Трисс. Стены, некогда белые, теперь невесело серели вокруг них. А в некоторых местах даже чернели грибком.
– Поверь мне, Ламберт, Гарфард даже более раздражает, чем ты, – сказала она весело. Злость ведьмака подняла ее настроение.
– Вот уж достижение, – хмыкнул Ламберт, ударяя кулаком в стену. Трисс подумала, что если каждый клиент хватался руками за стены, то неудивительно, что они такие грязные.
– Вот именно, – подтвердила она с усмешкой.
Ведьмак искоса глянул на нее.
– Ингредиенты?
– Заказала. Завтра доставят.
– Медик?
– Поручение от самого бургомистра, – сказала она, подавая ему письмо.
Ламберт взял конверт и наконец‑то уселся на кровать.
– Неподалеку от рудника есть небольшое сельцо. Войт согласился устроить в своем доме постой для чародея и медика. Даром.
Трисс кивнула с удивлением.
– Правда?
– Ага. Местный патриот, – сказал он странным тоном, а когда она посмотрела на него, добавил: – Его слова, не мои.
– И что это село поимеет с рудника? – спросила она скептически.
– Вроде бы бургомистр обещал, что когда рудник заработает, он станет нанимать шахтеров не только в Дориане, но и в окрестностях, – пожал плечами Ламберт. – Интересно, откуда Дориан возьмет пшеницу и рожь, если селяне откликнутся на эту идею.
– Возможно, они планируют есть золото.
– Возможно.
Некоторое время они сидели молча. Потом Трисс потянулась к сумке.
– Если нам все равно торчать здесь еще четыре дня, я подумала, что могу показать тебе, какой должна быть на вкус настоящая айвовка, – сказала, высоко поднимая бутылку, наполненную золотистой жидкостью.
Ламберт криво ухмыльнулся.
– Кроме настоящего вкуса, у нее наверняка и настоящая цена?
– Не мели языком, просто дай мне какие‑нибудь стаканчики и закуску.
Ведьмак взглянул на нее с жалостью.
– Кубки и запивку, – поправилась она.
Ламберт исчез за дверью. Через пару минут вернулся, неся кувшин, в котором весело хлюпал мутный грязно‑розовый напиток, а еще два кубка и какую‑то фляжку.
– У них был только компот, а я не стану изображать прихотливого клиента. Если айвовка настолько хороша, как ты говоришь, нет смысла ее портить, – сказал, ставя все рядом с кроватью.
Осмотрелся, и взгляд его упал на сундук. Скоро тот гордо выполнял функцию стола.
– А это что? – спросила она, глядя на фляжку, когда ведьмак уселся на кровати.
– Поперечная флейта, – фыркнул он. Трисс снова закатила глаза, а он добавил тоном, каким можно бы обращаться к ребенку: – Водка. Не их изготовления, а потому можно надеяться, что неплохая.
– А может, и нет, – добавила Трисс рассудительно.
– А может, и нет, – согласился Ламберт, после чего налили в кубки айвовку, а потом он неуверенно поглядел на кувшин. – Я не взял кубок для запивки для тебя.
– Естественно, – вздохнула она. – Ну и пусть ему. Запивка останется для водки.
Ламберт криво ухмыльнулся.
– Ты планируешь нынче выпить и мою водку, Меригольд?
Трисс вернула ему кривую ухмылку.
– Если придет охота, то планирую выпить еще и докупленную. Ты имеешь что‑то против? – спросила вежливо.
– Отчего же? С пониманием, – ответил ведьмак, куртуазно склонив голову. – Хорошо бы только нам протрезветь в следующие три дня, – сказал, после чего изобразил задумчивость и добавил: – Разве что ты полагаешь, что мантикора подохнет от самих алкогольных испарений?
– С ее стороны было бы весьма мило.
– Не стану возражать, – согласился Ламберт, после чего подал Трисс кубок. – За что выпьем?
– За мир во всем мире? – предложила она шутливо. Это был самый модный тост среди магов в последнее время.
Ведьмак фыркнул.
– Может, сперва за эти стены, чтобы они не обрушились? – сказал, мотнув головой на деревянную балку над их головами. – Я могу поклясться, что вчера та трещина была на несколько сантиметров короче.
– Звучит разумно, – сказала Трисс, после чего, не дожидаясь Ламберта, опрокинула в себя кубок.
Айвовка и правда была пристойная и приятно ожгла горло. Ведьмак покачал головой и выпил свой кубок.
– И правда неплохая! – признал, глядя на поблескивающее влагой дно посудины. – Еще по одной для разогрева?
– Наливай.

* * *

Ламберт оказался удивительно хорошим компаньоном для пьянки. Алкоголь делал его симпатичней и разговорчивей. Все еще бросал кислые замечания направо и налево, но – может из‑за айвовки, а может и не из‑за нее – они казались Трисс более приязненными.
– А как там твоя обожательница? – спросила Трисс, несколько зло улыбаясь.
Ведьмак скривился и грозно поглядел на нее.
– Она меня, скажем честно, немного пугает, – начал, почесывая голову. – Вчера влезла ко мне в комнату. Оказалось, что она – поклонница Геральта и насобирала кучу оставшихся после него вещей: кружки, из которых он пил, порванная повязка, которую он где‑то бросил, и еще множество куда более беспокоящих меня вещей. Но поскольку Геральта «уже нет в сей юдоли слез» – ее слова, не мои! – подчеркнул он, воздев палец при виде веселящейся чародейки, – она заинтересовалась также и другими ведьмаками. Сказала, что приехала с другого конца Темерии только затем, чтобы увидеть меня, представляешь? – спросил с недоверием.
– Быть не может, – быстро ответила Трисс, надеясь, что румянец не выдал ее, после чего нервно поправила рукава.
– Начала мне рассказывать обо всех книгах, где упоминается о ведьмаках, выпытывать разные странные подробности, купно с урологическими, например. Потом начала говорить о сексуальном потенциале ведьмаков: дескать, гуляют истории, что у Геральта прибор был побольше, чем у обычного человека, и вот ей интересно, так ли оно у каждого ведьмака!
Трисс хихикнула.
– И что ты сделал?
– Ты шутишь? Выставил ее за дверь! Она напугала меня до ужаса, – сказал Ламберт, словно это была совершенно очевидная вещь на свете.
Трисс вздернула брови с видом величайшего удивления и всматривалась в ведьмака некоторое время, ожидая, пока до него дойдет то, что он только что сказал. Наконец Ламберт схватился за голову и мерзко выругался.
– Я отказал привлекательной женщине только потому, что она была рехнутая! Вот и окончательное доказательство, что я сошел с ума. И это не смешно, Меригольд.
Трисс тряслась от смеха. Выражение лица Ламберта было бесценным!
– Староват я для такого, – буркнул ведьмак, глядя на хихикающую чародейку. – Чтоб ему! – добавил. Трисс перестала смеяться и ждала пояснения его вскрика. – Я теперь и говорю как Геральт!
– Для этого Геральт как раз никогда не чувствовал себя старым, – проворчала она, глядя в потолок.

* * *

Под конец второй фляжки они перешли от совершенно несерьезных тем к темам серьезным. Трисс наконец спросила про Весемира и Эскеля, а Ламберт коротко пересказал события последних лет и даже добавил несколько слов о Койоне. О том, как тот умер. Эскель, будучи в окрестностях Бренны, расспросил о нем и выяснил несколько интересных подробностей. Ему даже удалось раздобыть серебряный меч Койона, который ведьмак после повесил в главном зале Каэр Морхена. Увы, тела он так и не нашел.
Оно было одним из многих в братской могиле.
Наконец Трисс набралась отваги и задала вопрос, который всегда ее беспокоил.
– А как у вас с эмоциями? Геральт часто повторял, что те, кто проводил его мутацию, запортачили работу. Что не лишили его эмоций. Но, с другой стороны… Может, я не знала вас так хорошо, как Геральта, но не сказала бы, что у вас совершенно нет эмоций… и… Да… – закончила она невнятно и выжидающе глянула на ведьмака, нервно накручивая локон на палец.
Ламберт некоторое время смотрел на нее без выражения – видимо, прикидывая, не слишком ли смел этот вопрос, но потом вздохнул и начал неохотно:
– Геральт порой был не совсем правдив и… хм…
Прищурился, словно прикидывая, как это сказать.
– Слегка преувеличивал? – пришла на помощь Трисс с бледной улыбкой.
– Скорее, вел себя как обиженная на весь мир принцесса, но, полагаю, эвфемизм короче я не придумаю.
Трисс улыбнулась чуть шире, а Ламберт продолжил:
– В любом случае ведьмаки не лишены эмоций. Речь, скорее, о том, что мутация позволяет нам их контролировать, всегда спокойно принимать решение, – Ламберт почесал голову, подбирая слова. – Естественно, это не означает, что мы не принимаем решения под воздействием эмоций. Это просто один из факторов, который мы, если необходимо, можем проигнорировать. Из‑за этого мы не впадаем в панику и не убегаем в ужасе, когда боимся, игнорируем провокаторов, не начинаем безудержно хохотать… Умеем контролировать большую часть своих реакций. Именно потому мы можем сохранять бесстрастные лица долгое время. Наверное. Потому что сложно сказать, что безусловный рефлекс, а что – приобретенный.
Ламберт на миг задумался, а когда снова глянул на Трисс, та, казалось, что‑то прикидывает.
– Я догадываюсь, что ты никогда не расспрашивала об этом Геральта.
Было так много вещей, о которых Трисс не расспрашивала Геральта и которые постоянно ее мучили в меньшей или большей степени – так много, что она могла бы написать об этом толстенный том.
– Так оно как‑то сложилось.
Ламберт взглянул на нее, а глаза его были лишены всякого выражения – воистину по‑ведьмачьи, а потому сложно было сказать, что было у него в голове.
– Так или иначе, – продолжил он через какое‑то время, – мне сложно говорить за Геральта: что и как сильно он чувствовал, – а как догадываешься, в Каэр Морхене мы чаще всего не устраивали мужских вечеринок с откровенными разговорами. Может, он говорил так, поскольку ожидал, что эмоции окажутся подавленными в большей степени. Может, думал, что у него совершенно пропадет желание поддаваться определенным чувствам. А может, ему и правда случалось совершенно терять голову, хотя сам я такому ни разу не был свидетелем. А может, еще до мутации он был куда эмоциональнее, чем обычный парень, или был у него более высокий уровень эмпатии. Я не могу сказать однозначно.
Снова тишина. Трисс допила то, что было у нее в кубке, и привстала со стула.
– Спасибо тебе, Ламберт, – сказала серьезно, глядя ведьмаку прямо в глаза. – Признаюсь, я надеялась в лучшем случае на уклончивый ответ, а в худшем – что останусь и вовсе без него. Спасибо, что ты ответил, как для себя, исчерпывающе.
– Хо‑хо, как для меня – исчерпывающе. Но спасибо за этот комплимент, за – вот уж воистину! – избыток вежливости.
– Понимаю, что твоя обиженная гримаса – это именно тот самый не то безусловный, не то приобретенный рефлекс?
– Меригольд, тебе кто‑нибудь говорил, что ты ужасная зазнайка?
– Ты. Сотни раз, – ответила она с улыбкой.
– Вот и славно! – сказал Ламберт, размахивая пальцем. – Надо бы тебе повторять это регулярно, чтобы ты случайно не стала высокомерной, как другие чародейки.
Трисс изумленно приподняла брови.
– Ламберт, это что же, почти комплимент? – спросила с притворным удивлением.
– Отнюдь нет. Это – поперечная флейта, – ответил он с каменным лицом.

* * *

С неба лился жар.
Рудник находился в неполных двух часах езды верхом от Дориана. Ехали они быстро, поскольку ветер, вызванный галопом – а на пространствах поровнее так и почти в намет, – был единственным спасением от застойного, тяжелого, знойного воздуха.
На месте должны были повстречаться с картографом, который несколько месяцев назад за небольшую плату нарисовал план рудника, а позже еще несколько раз его обновлял, что делало его единственным человеком, знающим сеть пещер и коридоров, созданных природой (при небольшой помощи шахтеров).
По крайней мере единственным живым человеком.
По дороге они миновали два села и несколько хуторов и отдельных хат, поля, луга и сады, где яблони склоняли ветви под тяжестью молодых, еще незрелых яблок.
– Смотрите, – сказал помощник бургомистра, служивший им проводником. – Дым. Там находится рудник.
И правда, над лесом, в который они как раз должны были въехать, поднимался черный столб дыма.
Ламберт ударил коня пятками. То же самое сделали Трисс и Зелаб. Через несколько минут они въехали в рощу, а глазам их предстало травянисто‑скалистое взгорье, над которым вставали три верхушки деревянных подъемников.
А над верхушками этими кружили вороны.
Прежде чем они что‑то увидели, ударила в них вонь разлагающихся тел. Трисс едва удержалась, чтобы не сблевать. А Зелаб не удержался – повис на левой стороне коня и вывернул съеденный завтрак под его копыта. Кони тоже вели себя неспокойно, потому Ламберт соскочил со своего и двинулся в сторону взгорья. Трисс тоже спустилась на землю и помогла Зелабу.
Вид, который открылся их глазам, когда над входом в пещеру они увидели рабочую площадку перед рудником, мог бы сниться Трисс ночами – когда бы не Содден, Таннед и погром в Ривии. Первое обезображенное тело она заметила в нескольких метрах от входа; у него было разорвано горло и отгрызена рука; сама рука лежала неподалеку. Второй и третий трупы валялись чуть дальше, один на другом. Верхний принадлежал крупному громиле – из его брюшной полости вывалились кишки, уже частично расклеванные воронами. Тело, лежащее снизу, было черным от засохшей крови, но чародейка не могла увидеть никаких ран. Четвертое, пятое и шестое тела находились несколькими шагами дальше. Лицо одной из жертв кривилось в их сторону кровавой, лишенной губ ухмылкой. От восьмого, лежащего на берегу речки, вел кровавый след. Похоже, несчастный пытался сбежать, но либо тварь до него добралась, либо раны оказались слишком серьезными. Девятое тело они заметили, только когда спустились вдвоем – без Зелаба – вниз. Источником дыма оказался четвертый подъемник. От огромной конструкции остались только обгорелые руины, от которых вставали узкие струйки дыма. Собственно, там их и приветствовали сожженные человеческие останки.
Трисс взялась за гашение руин подъемника – в такую жару недолго было до большого пожара. Правда, если ближайшие деревья не загорелись до сих пор, то наверняка уже не загорятся, но береженого и боги берегут. Ламберт в это время пошел смотреть на тела и изучать следы, оставленные мантикорой.
Когда Трисс закончила, то вернулась к Зелабу, чтобы увидеть, как он держится. Тот все еще был бледен, но выглядел куда лучше и, что важнее, уже не блевал. Она приказала ему выпить целую баклагу воды. Потом – ждали Ламберта. Он появился только через десяток долгих минут. В руке нес узелок, из которого торчали какие‑то бумаги.
– Ты говорил, что днем возле рудника дежурит пара стражников? – спросил Зелаба.
Помощник бургомистра кивнул.
– А ночью?
Зелаб посмотрел на ведьмака внимательней.
– Ночью за логовом мантикоры не хотел следить никто и ни за какие деньги. Как видно, были правы.
С этим было сложно не согласиться.
– И где тогда они сейчас? – спросил ведьмак, роясь в своих переметных сумах.
Помощник бургомистра развел руками.
– Посмотрели на ситуацию и отправились за помощью?
Ламберт покачал головой и сделал большой глоток из своей баклаги.
– Полагаю, они должны были сторожить площадку с утра. До этого времени успели бы отослать десяток сообщений и даже сами приехать в Дориан, вернуться и сделать это еще раз.
Зелаб нахмурился.
– Думаешь, что сегодня они вообще не пришли?
– Или что Дориан им платит, а они и не приходили? – подвела итог Трисс.
Ведьмак скривился, потом отошел от них на несколько шагов и вылил себе на голову немного воды. Отряхнулся, словно собака, и вернулся к ним.
– Возможно. А может, они просто сотрудничали с бандитами.
Зелаб вскинул голову и удивленно поглядел на Ламберта.
– Отчего ты думаешь, что это были бандиты?
Ведьмак с кривой ухмылкой глянул на него.
– Кроме того, что никто при трезвой памяти не приблизился бы к этому месту по собственной воле? К тому же – ночью? – спросил ироничным тоном. – Сразу за линией деревьев стоят две повозки, в том числе одна – груженная шахтерским оборудованием. Во второй лежат крюки для подъемников, каски, канаты и несколько таких вот вещиц. Тварь поймала их в момент погрузки.
Зерриканец побледнел еще сильнее.
– Полагаешь, кому‑то удалось сбежать? – спросил слабым голосом.
Ламберт покачал головой.
– Не думаю. Мантикоры жутко быстры. Всю десятку она наверняка порешила мигом.
Трисс нахмурилась и взглянула на ведьмака.
– Десятку?
Ламберт кивнул.
– Полагаю, бандиты знали, что мантикора не любит света и огня. Кто‑то из них, должно быть, поджег подъемник. Тот, высушенный нынешней жарой, вспыхнул быстро. Но не настолько быстро, чтобы спасти им жизнь – хотя достаточно быстро, чтобы тварь взяла столько, сколько смогла бы унести в зубах, и вернулась в пещеры. Отсюда этот свежий кровавый след… – сказал он гробовым тоном и сделал паузу, – …но есть и более старые следы крови. Вы говорили, что ранее все погибли.
Зелаб кивнул.
– Так оно и было. Но один из шахтеров погиб от ран уже после того, как выбрался на свет солнца. Потому мы узнали, что это – мантикора. Гарфард сделал вскрытие трупа.
Ведьмак смотрел на него минуту, но не сказал ничего, только подошел к своему коню, поставил ногу в стремя и ловко вскочил в седло.
– Ну, тогда собираемся.
– А что с планами? – возразила Трисс.
– Планы, – начал ведьмак и указал на узелок, который он раньше привязал к своим сумам, – я нашел лежащими недалеко на земле. Похоже, наш картограф добрался сюда раньше нас, бросил их и сбежал. Они сохранились, они подробные, там даже обозначено, в каких местах могло все случиться. Большего мы от него и так бы не добились.

* * *

Вернулись они другой дорогой. Отклонились к востоку, к Пещернику, чтобы окончательно договориться с войтом относительно расквартирования там чародея и медика. Сельцо выставило стражу, которая должна была предупредить жителей Пещерника в случае нападения чудовища. Зелаб попросил, чтобы войт занялся погребением бандитов, но тот не хотел даже и слышать. Впустую ушли и аргументы Ламберта, что днем чудовище наверняка не нападет. Особенно – сытое. Еще он запретил войту в эту и следующую ночь разводить костры вокруг села.
В Дориане они отправились прямиком к бургомистру. Харальда не обрадовала новость о том, что уничтожен один подъемник. Информация же о бандитах не произвела на него никакого впечатления. Также он не видел причин рисковать жизнью дорианских ратников ради погребения тел каких‑то разбойников, но Ламберт быстро его убедил, говоря, что у него нет намерения в следующую ночь сражаться и с мантикорой, и с гулями.

* * *

Двинулись втроем, через несколько часов пополудни.
Трисс, Ламберт и Фалька, молодая медичка с волосами почти морковного цвета. Едва только представилась и увидела их удивленные лица, сразу же хихикнула и пустилась в объяснения:
– Да, родители, похоже, меня ненавидели. В конце концов, какой нормальный человек назовет свою дочку именем реданской принцессы, вошедшей в историю под прозвищем «Кровавая» и сожженной на костре? Ха‑ха‑ха! – когда оба они взглянули на нее с удивлением, перестала смеяться, покраснела и добавила: – Естественно, кровавая резня и сожжение – совсем не смешные. Смех – это моя реакция на стресс, точно так же, как и непрерывная болтовня, ха‑ха… Хм. Перестань болтать! – буркнула сама себе под нос.
Тогда Ламберт повел себя как человек и улыбнулся удивительно тепло (Трисс даже не знала, что он так умеет).
– Я только надеюсь, что когда станешь сшивать мои разодранные члены… – тут девушка прыснула со смеху: как видно, была еще в том возрасте, когда слово «члены» кажется удивительно забавным. – …что ты не впадешь в панику и не станешь смеяться.
Девушка покраснела еще сильнее, насколько такое вообще было возможно, и заверила Ламберта, что она профессионал и что в кризисных ситуациях становится, к счастью, совершенно другим человеком.
Гарфард сказал, что у него еще есть дела, потому на место он телепортируется за час до заката. Трисс почувствовала облегчение – она боялась, что не выдержит эти несколько часов в обществе чародея.
Когда добрались до места, в Пещерник, войт угостил их ранней черникой и печеной уткой с яблоками. Осталось им несколько часов, а потому Фалька занялась распаковкой вьюков и устройством лагеря. Ламберт сел в тени дуба, вынул оселок и монотонными привычными движениями стал натачивать меч. А Трисс совершенно не знала, что делать, потому уселась рядом с Ламбертом и следила за его плавными движениями.
Когда Фалька была уже готова, со вздохом опустилась рядом с Трисс.
– Если мандрикоры… – начала.
– Мантикоры, – поправил ее Ламберт, не поднимая взгляд от меча.
– …мантикоры не любят свет, так не разумней было бы сражаться днем? – спросила, поглядывая то на чародейку, то на ведьмака.
– Обычно днем не удается ее выманить, – сказал ведьмак.
Фалька нахмурилась.
– Но я помню, что когда маленькой была, ходили разговоры, что мандрикора под Марибором на людей днем напала…
Ламберт пожал плечами.
– Голодная мантикора нападет и днем, но эта недавно обожралась как свинья. А потом еще и получила доставку на дом. Это видно хотя бы по тому, что сбежала при виде огня, оставив девять вкусненьких кусков, – Ламберт отложил меч и оперся спиной о дерево, откинув голову назад. – Денежник написал мне, что утром тела забрали, что означает одно: тварь нажралась так, что и ночью не захотела выходить. Тем лучше для меня.
Обожравшаяся скотина медленней движется. Мантикоры – гибернаторы. Спят годами. Когда просыпаются, то за короткое время съедают немало пищи и снова погружаются в сон. Горняки наверняка вырвали нашу мантикору из сна слишком рано, и она страшно разозлилась.
Трисс и Фалька смотрели на ведьмака, ожидая продолжения, но Ламберт не произнес больше ничего.
Примерно часом позже, согласно обещанию, появился Гарфард.
– Ах, это ты… – сказал он при виде Фальки, театрально морщась, словно увидел отвратительного таракана.
Девушка только закатила глаза и отмахнулась.
Трисс и Ламберт обменялись взглядами, но не сказали ничего.

* * *

– Время, – сказал Ламберт, когда последние лучики солнца скрылись за горизонтом.
Трисс встала, тяжело вздохнув. Ее желудок уже несколько минут как находился под горлом. Войт предлагал еще корочку хлеба со смальцем в дорогу, но она отказалась, зная, что не смогла бы ее проглотить. Забавно, ранее она вообще не думала, что может умереть. Ламберт может умереть. Они оба могут умереть, и тогда наверняка умрет еще много людей. Ранее она не осознавала ответственности, которая на них лежала. Нет, ранее – не осознавала, поскольку только сейчас наступил лучший момент для такой мысли. Теперь, когда пришлось сосредотачиваться на ноктовизийном следящем заклинании, благодаря которому она могла сопровождать в руднике Ламберта, не входя туда въяве. Точно такое же заклинание наложит Гарфард, поскольку он, в отличие от Трисс, не имел намерения слишком приближаться к руднику, прежде чем тварь не падет мертвой.
Из задумчивости ее вырвал ведьмак, хмыкнув со значением.
– Да, уже, – ответила она, а голос ее был странно приглушен.
Она прикрыла на миг глаза и очистила сознание, чтобы достичь сосредоточенности. Когда открыла их, уверенной рукой выполнила сложный жест, а с кончика ее указательного пальца соскочила светло‑зеленая искорка, повиснув над головой Ламберта. Трисс снова прикрыла глаза, и в голове ее сразу появилась картинка, видимая с той точки. Увидела собственное сосредоточенное лицо, окруженное массой каштановых волос.
«Надо бы их подвязать», – подумала.
Калибровка заклинания заняла только миг. Проверила, может ли свободно управлять удлинителем. В радиусе примерно пары метров от ведьмака у нее не было ни малейших проблем, дальше чувствовала сопротивление – то есть все так, как и должно быть. Когда снова открыла глаза, искорка была уже невидима – иначе и сам ведьмак оказался бы видимым в темноте.
Ламберт взял натертый маслом меч и всунул его в ножны на спине, накинул на плечо сумку, кивнул и сказал:
– До встречи после всего. Надеюсь.
– Удачи, – Фалька неловко улыбнулась.
Гарфард вообще не отреагировал.
– Я позади тебя, – сказала Трисс и смотрела на ведьмака, пока тот не исчез в лесной тьме. Тогда прикрыла глаза.
Ламберт шел спокойным шагом. Если и чувствовал какую‑то напряженность, то не подавал вида. В конце концов он же был ведьмаком. Когда добрался до поляны неподалеку от рудника, встал на одно колено и медленно вынул из сумки три бутылочки, откупорил их и выпил одну за другой.
Первая микстура задерживала воздействие яда, вторая обостряла чувства, ускоряла реакцию и увеличивала приток адреналина, третья позволяла видеть в темноте.
Ламберт прикрыл глаза, опустил голову и несколько минут стоял на одном колене совершенно неподвижно.
Когда наконец поднялся, и свет луны упал на его лицо, Трисс со свистом втянула воздух. Трупно‑бледная кожа, покрытая сеточкой черных линий, а в центре желтых радужек ведьмака виднелись только черные щели зрачков.
Ламберт пошел вперед.
На рабочей площадке уже не было тел, но ее все еще покрывали темные пятна, память о кровавой резне бандитов. Ведьмак ловко соскочил с каменной полки, игнорируя боковую тропу, проложенную горняками.
– Трисс, – прохрипел измененным голосом, от которого по спине чародейки пошли мурашки.
Это был знак, что Трисс может идти следом.
Чародейка подождала еще минутку, пока ведьмак не исчез в темноте рудника, а потом открыла глаза, села на лошадь и поехала за Ламбертом.

* * *

Трисс с закрытыми глазами сидела на основании самого дальнего от входа в рудник подъемника.
Ламберт быстрым шагом двигался по укрепленным деревом коридорам рудника, ловко перебегая по кладкам, переброшенным над зияющими чернотой – несмотря на ноктовизию – дырами, соскакивал, протискивался узкими проходами, чтобы сократить путь. Возвращаться, естественно, все равно пришлось бы более длинной дорогой, чтобы выманить мантикору.
Вдруг ведьмак остановился.
– Я ее слышу, – прохрипел, а потом сделал размашистый жест рукой. Знак Квен. – Приближаемся.
Трисс кивнула, хотя Ламберт не мог ее видеть.
Ведьмак пошел тише и медленней, осторожно ставя ноги. Не наступал ни на один камешек, не задевал рукавами стену. Трисс сосредоточилась, пытаясь выловить какой‑либо звук, который могла издать мантикора, но ничего не услышала. Увы, звуковой слой заклинания не мог соревноваться с тонкостью ведьмачьего слуха.
Минутой позже раздался рык, настолько сильный, что услышал бы его и глухой.
И если бы кровь в венах Трисс не заморозил рык, это сделал бы послышавшийся на него ответ. А потом – разносящийся эхом по коридорам рудника стук многих лап, ударяющих в пол.
– Сука, да их тут целая стая!
Ламберт развернулся и бросился наутек.
Трисс вскочила на ноги, но глаз не открывала. Напротив – сжала веки, словно благодаря этому могла видеть отчетливей то, что происходило позади ведьмака.
И тогда увидела их. Больших, напоминавших львов тварей красноватой масти. Верхняя часть туловища была прикрыта похожими на нетопырьи крыльями, а сзади торчал большой, покрытый хитином хвост, что заканчивался длинным сужающимся шипом. Мускулистые лапы несли чудовищ вперед с удивительной скоростью.
Они догоняли Ламберта.
К счастью, ведьмак как раз оказался у одной из щелей, сквозь которые вел короткий путь. Сперва та была очень узкой. Самая быстрая из мантикор успела добраться до ведьмака раньше, чем он успел втиснуться на нужное расстояние, и мощная лапа разорвала куртку. Ламберт выпрыгнул из щели и отскочил. Плавно перекувыркнулся, встал и снова побежал.
С левого рукава капала кровь.
Когда взбирался на полку, откуда была уже прямая дорога – пусть и не самая короткая – к выходу, то крикнул:
– Проклятие, они меня достанут! Меригольд, сделай что‑нибудь!
Трисс открыла глаза, соскочила с подъемника и побежала, притормозив на миг, чтобы сделать простое движение рукой. И над ее головой блеснул шар синего огня.
Неловко, едва не опрокинувшись, спрыгнула на тропу, ведущую к пещере, и вбежала внутрь. Выколдовала шар, чтобы освещал ей дорогу.
Боги, она уже слышала мантикор! Наверняка и Ламберт недалеко.
Коридор в десяток метров заканчивался входом в просторную пещеру. Вбежала внутрь и тогда увидела Ламберта. А в десятке метров позади него – больших тварей.
– Прикрой глаза! ДАВАЙ! – крикнула и, надеясь, что ведьмак так и сделал, размашисто махнула рукой. Голубой шар над ее головой разъярился ослепительным светом и полетел в сторону приближающихся мантикор. Рудник наполнила абсолютная темнота и ужасный шум.
Ведьмак добежал до нее, схватил за руку и потянул в сторону выхода. Она не сопротивлялась, к тому же ничего уже не видела. Потом они увидели вдали светлую точку. Трисс почувствовала облегчение. Дышала тяжело, а мышцы ее ног протестовали против безумного бега.
– Когда выбежим – заваливай пещеру! – крикнул Ламберт.
– Но…
– Делай!
– Веди!
Трисс начала произносить инвокацию, позволяя одновременно ведьмаку тянуть ее по коридору. Стук лап они услышали, когда были уже рядом с выходом. Вылетели, словно камень из пращи, и побежали в сторону. Через несколько метров чародейка остановилась, вскинула над головой руки, выкрикнула конец заклинания и освободила волну силы в сторону рудника. Земля задрожала, раздался оглушительный грохот, и от входа пещеры взлетело облако пыли.
А из этой пыли выскочила мантикора. Было у нее две головы.
Тварь кинулась в сторону Трисс, но на пути ее встал Ламберт. Пошел по дуге, отвлекая на себя внимание мантикоры.
– Две головы? Серьезно? – рявкнул в сторону чудовища, а то в ответ щелкнуло двумя парами мощных челюстей.
Трисс упала на колени. Заклинание потребовало немалого запаса энергии. У нее не осталось даже силы зачерпнуть магию из земли или из воздуха, а огня рядом не было. Зато совсем рядом находилась река. Она распустила дистанционное заклинание, встала, качнулась… но устояла на ногах, а потом тяжелым, неровным шагом пошла к реке. Надеялась, что идет в верном направлении.
В ушах все еще гудело. Она оглянулась: удостовериться, что Ламберт справляется.
Ведьмак уклонился и перекувыркнулся, а в то место, где мигом раньше находилась его голова, воткнулся мощный хвост мантикоры. Ламберт повторил последовательность действий, все время отпрыгивая и кувыркаясь. Мантикора не давала ему приблизиться. Две головы, посаженные на длинных шеях, снабженные длинными клыками, щелкали челюстями, пытаясь раздавить в железной хватке руки‑ноги ведьмака.
Трисс почувствовала укол паники, в ушах шумел адреналин. Сверхчеловеческим усилием она заставила ноги двигаться. Когда достигла реки, оцарапав колени об острые камни на берегу, резко зачерпнула энергию. Из носа ее потекла кровь, но времени на медленное и безопасное зачерпывание у нее не было.
Когда закончила, мир кружился, ее стошнило, а потом она, со вкусом блевотины во рту, поднялась с коленей и поволоклась назад.
Как раз чтобы увидеть искусство ведьмачьего стиля.
Ламберт снова прыгнул, но на этот раз кувыркнулся в сторону мантикоры, а когда та, как несколько раз ранее, ударила шипом за его спиной, вскочил, ухватил меч двумя руками и оттолкнулся правой ногой от мускулистого бока чудовища, а потом, в полете, вскинул руки над головой и отрубил твари хвост – с хрустом разламывающегося хитина. Мантикора протяжно рыкнула и с удвоенной яростью набросилась на ведьмака. Ламберт позволил, чтобы большая когтистая лапа привела его меч в движение – принял на себя энергию удара, сделал пируэт и рубанул чудовище в бок. Продолжал крутиться. Удары чудовища отбивал подставленным должным образом мечом. Однако в какой‑то момент мантикора достигла цели. Ламберт покачнулся, открывая бок.
Трисс не колебалась – выставила руку и почувствовала, как течет сквозь нее сила.
Мантикору объял огонь.
Ламберт сперва покачнулся, ослепленный пламенем, но быстро собрался. Теперь тварь дергалась и прыгала, каталась в пыли и крови – но магический огонь так же сложно погасить, как и разжечь.
Ведьмак подскочил к раненной, дезориентированной мантикоре и одним сильным движением пробил то место, где из туловища вырастали две шеи, прямо над грудиной. Кровь брызнула Ламберту прямо в лицо. Тварь еще корчилась миг‑другой в конвульсиях, била пылающими крыльями по песку, но потом замерла.
Трисс выдохнула – даже не отдавала себе отчета, что до сих пор не дышала, – а потом ноги под ней подломились, и она плюхнулась на землю. Волосы ее рассыпались в беспорядке. Не думала, что у человека может сразу болеть столько мышц.
Ламберт медленно подошел к ней, уселся рядом и тоже опрокинулся на спину.
Несколько минут они тяжело дышали, лежа плечом к плечу на воняющей кровью и влагой земле. А может, это вонял Ламберт?
Наконец она услышала сдавленный голос ведьмака.
– Трисс?
– Да, Ламберт?
– Как тебе решение задачи оставить рудник в нетронутом виде?
– Зато – он очищен от мантикор.
– Одну я, согласно договору, убил. А может, даже двух. Зависит от того, как считать.
Она начала смеяться, но быстро прекратила, постанывая. У нее ужасно болели мышцы живота.

* * *

Харальд Денежник, как ни странно, заплатил ведьмаку за одну мантикору и даже добавил сто оренов за дополнительную опасность и многочисленные раны, хотя рудник оказался разрушен. Похоже, он понял, как дурно все могло бы закончиться, если бы Ламберт и Трисс не выполнили задания. Как много всего могло бы пойти не так, если бы он начал вдруг искать других убийц чудовищ.
Правда, существовала возможность, что одна из мантикор выжила, но было это маловероятно. Рудник, увы, уже не мог послужить Дориану, но Трисс была уверена, что предприимчивый бургомистр сумеет заставить город расцвести. Просто это наступит чуть позже.
Ламберту понадобилось всего несколько дней, чтобы прийти в себя – Фалька первоклассно его залатала. Даже Гарфард повел себя как нормальный человек и наложил заклинание, ускоряющее лечение.
Трисс вошла в комнату ведьмака и улыбнулась при его виде. Он сидел на краю кровати без рубахи. Левое плечо было перевязано, но в остальном он выглядел как новый.
– Какие планы? – спросила она, садясь на стул напротив.
Ламберт непроизвольно пожал плечами, скривившись от резкой боли.
– В дорогу, – сказал. – Впереди еще несколько месяцев, прежде чем поверну в Каэр Морхен.
Трисс кивнула.
– В таком случае… – начала, но прервала себя, чувствуя некоторую неловкость. Хмыкнула, а потом продолжила, глядя на грибок на стене: – Я недавно говорила с моим знакомым чародеем. Когда вспомнила о тебе, он сказал, что в Мариборе – проблемы с гулями. Вроде бы захватили кладбище, и теперь городу негде хоронить мертвых. Ты мог бы вернуться со мной, у меня есть несколько гостевых комнат, можешь воспользоваться ими. Дело нужно решить, а кто решит его лучше ведьмака? – спросила невинным тоном, а потом тряхнула волосами, снова глядя на него. – И как знать, может, я даже тебе помогу?
Ламберт приподнял брови, а на губах его появилась ухмылка.
– Меригольд, ты предлагаешь мне союз?
Трисс сделала вид, что колеблется.
– Отчего бы и нет, – сказала наконец, бесстрастно пожимая плечами. – Две головы лучше одной.

Надя Гасик

Размер повинности

Мир, милые мои, это не только линии на карте, это не только наш город и площадь за окном, у которого Тибек, вместо того, чтобы слушать наш урок, ковыряет в носу. Мир – это язык, которым мы пользуемся, это музыка, которую мы слушаем. Это вон та книжка. Хочешь стать частью этого мира? Тогда говори, слушай и смотри.
Эберхардт из Бельхавена

Город охватило безумие праздника. Безоблачную ночь освещали танцующие огни факелов и цветы фейерверков – таким‑то образом молодые адепты магического искусства на миг забывали о страхе. Из многих глоток вырывался смех, иной раз – почти хохот, причин которого никто не пытался отыскать. Правила хорошего тона, если предположить, что горожанам и вообще такие были известны, нынче вечером оказались позабыты.
Развлекались, как никогда ранее. В темных закоулках любили и убивали друг друга с почти одинаковой звериной яростью. Давно сдерживаемые желания находили, наконец, выход, не сдержанные некогда обещания исполнялись в поступках, на которые тратили массу сил и денег. Когда, если не сейчас?
Жители Горс Велена искали метод погрузиться в водоворот забытья. В корчме «Под Расстегнутым Корсетом» жажду эту успокаивали откупоренные бочки с вином и танцорки, от которых зависело реноме этого места; танцорки, по чьей некомплектной одежде сие заведение и было названо. Всякий из завсегдатаев таверны и каждый житель этого про́клятого города волшебников развлекался, пока мог, и благодарил в душе богов, что не пребывает нынче с армией в сожженных и вытоптанных полях к северу от Марибора, где – как говорили – скоро случится важная битва. Всякий житель, за исключением Нарси Саттельбах.
Девушка как раз пила пятое за сегодня пиво, когда поняла, что от привязанного к поясу кошеля остался только кусок ремешка. Обычно она выругалась бы мысленно, а после поблагодарила бы судьбу, что всегда платит за постой и еду наперед – однако нынче в ней была лишь пустота, не приносившая успокоения.
Она поднялась от стойки и начала пробиваться в сторону выхода, провожаемая гневным бурчанием расталкиваемых пьяниц. Наконец ей удалось добраться до двери таверны, и уже через миг она почувствовала отрезвляющий холод ночи. Плотнее завернулась в плащ и прикрыла глаза, вслушиваясь в шум города. Услышала больше, чем хотела. Скривилась непроизвольно, ужасно им завидуя. Кем бы они ни были, нынче могли не думать ни о чем важнее одежды, в которой путались ноги.
– Забавно, верно?
Девушка оглянулась и заметила человека, выходящего из‑за угла. Лицо мужчины скрывала тень глубоко надвинутого капюшона, но голос его и фигура выдавали, что лучшие годы он уже оставил позади.
– Каждому иногда нужен такой вот демон страха, который станет утешением для совести, – продолжал старик. – И чем больше угроза, тем шире этот демон раскидывает круги и тем больший собирает урожай.
«Браво, открытие сезона, двигаем его на профессора Оксенфурта», – подумала она горько и принялась молиться, чтобы подействовал любой из стандартных ответов. Например: «Ну да, что ж поделать…», или «Такая жизнь!». Или могла бы использовать: «Именно так!», или применить нагловатое: «Бывает…», но мужчина ее опередил.
– Мое имя Паулетт. А как обращаться к вам?
«Вот я сейчас тебе обращусь», – мелькнула у нее мысль.
– Нарси, – она как могла старалась, чтобы голос ее прозвучал по‑кладбищенски и неохотно, но по какой‑то причине это не подействовало.
– И что, Нарси, ты уже накормила своего демона? Ночь не будет длиться вечно.
Это уже было слишком.
– Слушай‑ка, иди, трахни ровесницу – и чем глуше окажется, тем больше ей будет счастья.
Развернулась и уже сделала первый шаг в сторону таверны, когда услышала:
– А ты не думаешь, что кое‑что ему должна?
Нарси замерла в ожидании.
– Он ведь просил не слишком много? Кроме того, ты наверняка хотела бы убедиться, увидеть собственными глазами, мимо чего прошла, и стоило ли…
– Откуда ты знаешь? – девушка рванулась к таинственному собеседнику и сделала молниеносное движение, желая сорвать капюшон с его головы. Мужчина без особого труда, с истинно кошачьей грацией уклонился. Похоже, внешность ее обманула.
– Можно сказать, что я его приятель. Недавно он не сделал кое‑что из того, что сделать мог, потому сейчас я делаю нечто, чего он уже не может, – мужчина засмеялся собственной словесной головоломке и вынул из кармана плаща яблоко. Уже был готов приблизить плод к губам, но его собеседница стояла закаменев, оттого он вздохнул и сказал усталым голосом:
– Ты ведь хочешь знать – вижу по твоим непроизвольным мимическим движениям. Что бы ты там ни застала, оно окажется получше вечной неуверенности и угрызений совести. Согласна, девица Нарси?
Девушка набрала воздуха и громко вздохнула. В следующую секунду уже была в корчемной конюшне и, ни на что не обращая внимания, вывела на брусчатку Горс Велена чьего‑то конька. Кто‑то когда‑то сказал, – наверняка это был пророк Лебеда, – что дурные поступки всегда имеют свою цену. Мерин наверняка был дороже всего, что она потеряла нынче, но, к счастью, святой мудрец не играл счетами. Она вскочила на спину коня и ударила его пятками.
Мужчина, стоящий подле корчмы, вгрызся в сочное яблоко.
– Ах, эта нынешняя молодежь, – вздохнул и отправился в сторону гудящего от веселья рынка.

* * *

Солтис села Яворники явно чувствовал себя из‑за сложившейся ситуации не в своей тарелке. Потому что как тут с бабой о делах говорить? Да еще об убийстве чудовищ? Мужику какому Стахомир выложил бы все до последнего словечка как есть, даже бы и на слабо́ взял, и тем‑то сбил чутка цену. Но тут‑то – что думать? Дареному коню в зубы не смотрят.
– Значится, того, как я и грил, странное што‑то в селе чудит. Бабы балакали, што вежмака звать надоть да уконтропупить эзорсисмов, потому как ни на жальник не пойти, ни в ручье одежку не простирнуть.
– И как эзорсисмы выглядят? – спросила Нарси, пытаясь контролировать уголки рта.
– А морды ажно такие уродливые да широкие, словно им кто сперва кто того… ну, обиду сильную причинил. А ишшо горбатые и синие все, словно поротая жо… словно небо перед грозой! – выдавил из себя солтис, весь красный от усилия. Громко вздохнул и поглядел умоляюще слезящимися глазками на девицу.
– И скольких вы их заметили?
– Пешко болтал, словно бы дюжина, да он гриб старый, было, два гуся у него смыкнули, так он надрывался, что четыре тех было, а как конь пал, так очи выплакивал, словно два у него померли. Как же, два, только кареты не хватаить! – Стахомир начал смеяться, но видя, что гостью его шуточка не веселит, кашлянул, замолчал и почесал нервно светлую щетину.
– Стало быть, могу ожидать шестерых?
Солтис кивнул.
– Оно бы с тем, што бабы гутарили, сошлось тогда, хотя и эти, сказать по правде, многого не видали, а токмо юбки свои подхватили да так сквозь лес неслись, что, как моя в хату‑то вошла, я думал, что леший прилез, столько в волосах репьев было.
Нарси поблагодарила за гостеприимство и обещала заняться проблемами в ближайшее время. На самом деле она не собиралась спешить. Подозревала, что обитатели села имели дело с утопцами или неккерами; долина Понтара для тех – идеальное место, а особенно после того, как ливни превратили окрестные леса в непроходимое болото. Потому‑то думала подождать, пока погода несколько исправит такое положение вещей, а у тварей не станет преимуществ подтопленной территории. Впрочем, это первое село, в котором ее приняли настолько хорошо. Обычно местные власти ограничивались высмеиванием ее предложения, окрашивая отказ цветистыми примерами того, что и с кем она должна делать, вместо того чтобы играть в ведьмака. Похоже, тех нескольких раз, когда селяне согласились на ее помощь и при этом не претерпели потерь, хватило, чтобы вести о ней разошлись по округе. И она намеревалась пользоваться этим фактом так долго, сколько это окажется безопасным.
Люди говорили, что Черные в конце концов придут и поубивают всех, потому что их там, на юге, много, а эти места плодородней и красивей. Селяне, правда, о себе говорили просто «тутошние», не зовя себя ни реданцами, ни темерийцами, а Нарси не желала отбирать у них остатки надежды – ей было очевидно, что Нильфгаард не руководствуется надуманным представлением о справедливости, и, вероятно, устроит этим селянам ровно то же самое, что Цинтре или Верхнему Соддену.
Шли дни, а она все ждала соответствующего момента. Не обращала внимания на сомнение во взгляде солтиса и на шуточки корчмаря – когда уже порешит утопцев, тогда посмотрит, кто засмеется последним.
Однажды утром в селе воцарилось странное возбуждение. Нарси сошла по ступеням в общий зал и, потягиваясь, спросила корчмаря о причине переполоха, раздававшегося за окнами и разбудившего ее.
– А надоть было за работу браться, как она тебе в лапы‑то шла, тогда бы и в окно не пришлось сейчас высматривать, – корчмарь зло ухмыльнулся на гримасу непонимания на лице у девушки. Наконец добавил: – Люди к солтису идут, чтобы на коня глянуть. Чудо кобылка! Сивая, как та тварь, круп высокий, бабки словно молоты кузнечные, а головой как машет, а копытами как бьет – аж пыль стоит столбом. Вот все и глядят и удивляются, поскольку – иная она зверинка, чем наши клячи и валахи.
– А чей же конь?
– А… ведьмака.
Глаза Нарси расширились от паники, а корчмарь оскалил пеньки желто‑коричневых зубов и принялся похихикивать.
– Заткнись, пердун старый, – рявкнула она. – Когда прибыл?
– А солнце еще не взошло. У Стахомира не засиделся, и еще до первого колокола ушел на болота.
Девушка дернула двери корчмы и вырвалась наружу. За два удара сердца вернулась, взбежала лестницей, перепрыгивая по несколько ступеней, добралась до своей комнаты. Времени на то, чтобы натягивать кожаный доспех, уже не было, потому только схватила лук и наполненный стрелами колчан, препоясавшись на бегу еще и длинным ножом. Знала, что все это дурно закончится, что даже если она каким‑то чудом успеет раньше ведьмака, твари воспользуются ее неподготовленностью. Но уступать она намерения не имела. Она была здесь первой, и с ней сторговался солтис. Выскочила наружу и быстро пошла в сторону от села.
Пока она добралась до болота, успела озябнуть. Пыталась успокоить сердце глубокими вдохами, но тщетно – чувствовала не только усталость, но и страх. Из‑за своего громкого дыхания не слышала ничего вокруг; любая тварь могла бы подкрасться к ней без труда. Наконец она услышала странный звук, нечто среднее между бульканьем и кваканьем. Где‑то слева, на краю зарослей, из болот выныривали умертвия. Ответом на эту ненормальность был металлический свист выдвигаемого из ножен оружия. И Нарси уже знала, что меч этот сделан из серебра.
Сжимая в левой руке лук, с правой на колчане, она подкралась к месту схватки. Уже видела его, убийственно быстрые удары, кошачью ловкость, с которой он двигался, спокойствие и сосредоточенность на обрамленном черными волосами лице. После каждого удара сохранял нужную дистанцию; девушка хорошо знала, что именно так и надлежит сражаться с этими страшилищами. Нарси также понимала, что старый Пашко оказался прав, а женщины и правда немного видели во время своего бегства: утопцев было не меньше дюжины, хотя живых – или уж способных к сражению – оставалось лишь пятеро. Еще немного, и она останется ни с чем!
Без проволочки она потянулась за стрелой в колчане, наложила на тетиву и натянула лук. Была в этом хороша, а ведьмак уже наверняка знал о ее присутствии, хотя не мог знать другого: какими стрелами она обладала.
Стрела мелькнула над болотом, пролетела в двух дюймах над плечом ведьмака и ударила стоящую за ним тварь, что как раз готовилась к прыжку. Утопец взглянул на древко, торчащее из его синего брюха. А потом – взорвался.
Кусок его внутренностей прилип к кожаной куртке ведьмака, и мужчина негромко выругался – скорее от неожиданности, чем сердито. Нарси не намеревалась сдаваться. Пока темноволосый приканчивал двух неупокоенных, она застрелила еще одного; на этот раз тварь не взорвалась, но загорелась. Остался только один из них.
– Он мой! – крикнула ведьмаку, который уже развернулся в сторону последней твари. – Слышишь, чтоб тебя?!
– Если хочешь тратить такие стрелы на утопцев – то сколько угодно, – усмехнулся мужчина, а Нарси поняла, что у него вполне симпатичный голос. Молодой голос.
Она бросила на истоптанную траву лук и снятый колчан. Старалась не смотреть на ведьмака, который, в свою очередь, глядел на нее очень внимательно. Но она все равно успела заметить неестественно суженные зрачки, окруженные золотистой радужкой. Глаза змеи. Налитые кровью глаза змеи.
Она миновала ведьмака и атаковала утопца длинным ножом. Тварь издала что‑то вроде писка или кваканья, а мигом позже бросилась в атаку. Нарси уклонилась и сумела воткнуть в выпаде клинок в брюхо твари. Потянула вверх, вкладывая в это движение всю свою силу, но утопец, прежде чем упасть, успел задеть когтями ее шею и щеку.
– Видал я девушек, что сражались и получше. Да что там, знавал я и девочек, что сражались куда лучше, – фыркнул ведьмак и подошел, пряча серебряный меч. Взглянул на кровавый след, что оставила на теле Нарси тварь. – Нужно будет это очистить, а то тебя могут ждать горячка и смерть.
– Не думай, что… Что?
– Ну, смерть. От трупного яда. Хуже, если бы это был, например, гуль, но все равно я бы не рисковал.
Нарси понимала, что ведьмак говорит правду, но услышать это столь прямо ей не очень понравилось.
От одной такой мысли она вся покрылась гусиной шкуркой. Однако гордость не позволяла ей просить о помощи, особенно учитывая, что ведьмак всего‑то миг назад ее критиковал. К тому же ей следовало вырвать свою часть награды.
– Фельдшер займется раной, к тому же я не думаю, что об этом стоит переживать тебе. А теперь отодвинься от трупа. Это было мое поручение, и солтис наверняка захочет увидеть тела.
– Ясное дело, захочет. Он сам мне это говорил, когда я с ним утром торговался. Очень обрадовался, меня увидев, знаешь? Вспоминал что‑то о небывалом промедлении…
– Ох, заткнись! – рявкнула Нарси, царапая чешущееся место подле раны. – Солтис – негодник, не нужно было с ним договариваться. Но это еще не значит, ведьмак, что я дам себя обчистить. Часть награды – моя.
Мужчина кивнул.
– Ага, за троих. Получишь оренов тридцать, не больше. Догадываюсь, что одна только взрывная стрела стоила раз в сто больше. Зачем это было? Хотела доказать, что я должен с тобой считаться? Или, может, утопец – самое жуткое, что ты видела?
Нарси только сильнее стиснула зубы, но не сказала ни слова.
– Впрочем, неважно. Давай я осмотрю царапины, а потом проведаем нетерпеливого солтиса. Не скажешь же, – поднял бровь в ответ на ее реакцию, – что предпочтешь иметь дело с неопытным медиком, который мало того что завалит работу, так еще и сдерет с тебя последние тридцать оренов? Ну, не дуйся… Нарси, да? Я верно запомнил?
– Верно, – процедила она, да таким ядовитым тоном, то мужчина принялся смеяться. Странно, не так она себе представляла ведьмаков. Когда‑то один местный володарь имел возможность повстречать одного из них. Ведьмак был старым, почти не говорил, а к тому же – обижался. Этот, наверное, происходит из другой школы.
– А тебя как зовут, ведьмак? – спросила словно бы нехотя.
Мужчина оскалился, а мерзкие шрамы от оспы, покрывающие его челюсть и часть щеки, сделались еще более заметными.
– Койон. Койон из Повисса.

* * *

– Видел ли я их? Ха, да в этой корчме все и началось. Ведь тут‑то Шушерка комнатку на втором‑то этаже и наняла. Мало кто о том знает, они‑то славными героями куды поздней заделались. И того, ну, аркегрифона пришибли где‑то под Дорианом, и трупоедов, что тута, после резни‑то в Мариборе повылезли, и ящера голову «Под Лисом» в Каррерасе оставили, а солтис Корней болтал, что еще и сволочевство некое, из тумана лепленное, порубили на тамошнем жальнике. Всякому помогали, и надоть сказать, что над другими себя ставить – они ни‑ни. Может, дурно поясняю? Ну, началось‑то с того, как Стахомир поровну им награду‑то призначил. Вроде б хотел только ведьмаку дать, но тот за Шушерку заступился. После они сюдой зашли, так что я кой‑чего и сам слышал, как она в горло ему‑то прыгала: мол, место Шушеркино было, она сюдой первая пришла, а он, ежели из Повисса, так пущай тудой и возвертается. А ведьмак на то, что здесь у него свои дела, и Темерию он покинуть не может, но что заместо ссориться, предлагает он такой и такой уговор. Что? Ну да, совместные, дескать, странствия! Почто, мол, прыгать в глаза друг дружке, наперегонки уродства убивая. Кой‑кто говорит, что оно сразу припахивало, да кто ж наверняка знает…

* * *

Трофейный мерин тряхнул головой в немом протесте. И Нарси сдалась; она и сама уже устала. Решила остановиться в корчме «Под Игривым Вомпером», которую все окрестности звали просто «Мстивоевой корчмой». До Дориана оставалось полтора дня дороги, потом ее ждала поездка неспокойным мариборским трактом и, наконец, галоп через темерийские поля, по следам вытоптанной травы и выгребных ям, от которых будет смердеть мочой и поносом. Армия объединенного Севера, о чем ее проинформировал шепотом Мстивой, направлялась к Хотле и не собиралась делать долгих остановок. Нарси прикидывала, что сделает, если успеет. Конечно, не сумеет убедить ведьмака поменять решение, но сама могла бы…
Она села за стол поменьше, в самом углу корчмы. За тот самый стол, за которым играла зимой с Койоном в гвинт. И на игре тогда не закончилось.

* * *

– Королик в жезлах.
– По маленькой в сердцах.
– Ха! На сердце найдется и сердцеед, топчу сердце дамочкой.
– Гвинт!
– Тогда предъявляем.
– Эх, отвали, Койон.
Ведьмак искренне рассмеялся. Она уже привыкла к этому звуку, к пожиманию плечами – жест выглядел удивительно естественным, – к причесыванию пальцами прямых темных волос. К его желто‑зеленым глазам. Бросила на стол свои карты.
– Такими мне не выиграть, – проворчала. – Одна шушера. Тянет своего к своему, да?
– Ты о чем?
– Позволяешь ездить с собой с осени, и чтоб меня лошадьми разорвали, если понимаю, почему. Мог бы выплатить мне награду за тех трех утопцев, а то и вообще оставить ни с чем, не говоря уже о том, чтобы брать в Темерию. Но нет, делишься со мной напополам, изображаешь учителя фехтования и перевязываешь раны. Да, я этим пользуюсь, поскольку отчего бы мне этого не делать? Но, Койон, чтоб тебя! Чего ты от меня хочешь? Хорошо знаешь, что я почти ничего не умею. Как ты можешь делать вид, что я хотя бы в чем‑то тебе помогу? А может, рассчитываешь… Если думаешь…
– Я ни на что не рассчитываю, – процедил ведьмак, но потом взял себя в руки. Потер щетину. – А тебе не хотелось просто с кем‑то поговорить? Или хотя бы уразуметь, что всегда есть такая возможность?
– Хочешь мне сказать, что ты, ведьмак, волк‑одиночка, затосковал по компании, а я тебе случайно попалась под руку?
Койон пожал плечами. Ох, как же сильно ей хотелось сейчас его стукнуть.
– Ты надо мной издеваешься, ведьмак, или что? Мне уже странным показалось, когда после убийства утопцев ты подговорил меня, что, мол, надо проведать гарнизон в Ринбе, поскольку тебе надо с каким‑то капралом поговорить. Особенно учитывая, что по нашему договору именно я плачу за жратву и прелести сна на распадающихся мешках. Нет, не прерывай меня, я знаю, что и так получаю куда большую часть наград за чудовищ, чем положено. Я лишь задумалась, отчего ведьмак стал должником какого‑то копейщика. Может, в кости проиграл, может, солдатик ему жизнь так или иначе спас, может, ведьмак просто старого друга поддерживает, который с денег своих не в силах кормить кучу детворы. Не мое дело, думала я. Потом был вилохвост, за которого мы взяли в Каррерасе недурственную сумму. И словно бы обычная поездка в Вызиму. Ты полагал, что я поверю, будто ты едешь к травнику за ингредиентами для эликсиров? Ха! Я была уверена, что ты просто в бордель едешь, но не решаешься признаться. И так меня это развеселило, что я решила убедиться собственными глазами. И что я вижу? Не бордель, а полк. Хотя порой оно так на так и выходит. А еще – вижу оберста, который деньги принимает. Два долга у солдатни? Быть того не может, да и у оберста морда слишком довольная была. Ну и что там, Койон, поторопишься с объяснениями?
Ведьмак снова пожал плечами, а к тому же стал нахально смотреть в потолок.
– А отчего бы и нет? Но откровенность за откровенность, согласна?
– Пф.
– Посчитаю это за «да». Ты права, это не долги – причина моих заездов в крепости. Я помогаю армии. Нашей армии. Нет, погоди, теперь я. Отчего ты странствуешь и принимаешь ведьмачьи задания? Судя по луку и стрелам, в средствах у тебя недостатка нет.
Нарси потянулась за кружкой и сделала большой глоток содденского тройного. Почувствовала приятное тепло, разливающееся под грудиной. Ее порадовала мысль, что из‑за войны у Мстивоя – проблемы с поставками, и что ведьмаку меда уже не хватило. Пришлось ему полоскать глотку «Вызимским Чемпионом», который был ближе к помоям, чем к пиву.
– Всякий хочет иметь какую‑то цель. То, что одним дает работа, другим наука, третьим – вера или призвание. Я помогаю людям. Да, можешь не скалиться, ведьмак, именно это я и делаю. Стахомир немного перегнул с той паникой: утопцы буянили за селом, жителям непосредственно не угрожали. А вот в Руднике было совершенно по‑другому, там волки так обнаглели, что и в корчму заглядывали. Двоих детей мы нашли выпотрошенными у линии деревьев, а потому созвали всех, кто не боялся, и охотились так долго, так долго бросали факелы, пока недобитки стаи не сбежали куда‑то в глубь леса.
…И что нам, ведьмака было ждать? Ждать, пока тот приедет через месяц, год, а может – и никогда, а те, кто выжил бы после нападения стаи, навсегда покинули бы свои дома, выбирая голод и нужду? Ну, скажи мне, Койон?
…Или банда раубриттеров, которая устраивала засады неподалеку от Вересовой. Насиловали господа‑рыцари, убивали, не щадя ни женщин, ни детей. Народец боялся выступать, тихо сидели, от хат не отходили, а градодержец во Вронцах не слыхал и слыхать не хотел о проблемах странствующих ремесленников да купцов. Я и прокралась в разбойничий лагерь: охраны они не ставили, поскольку и с сопротивлением дела не имели. Были упившимися, но я решила не рисковать мечным боем. Пьяный или нет, но ведь рыцарь, рубка у него в крови. Потому я вылила водку, вино и все, что нашла в их лагере, и подожгла. А потом уже только натягивала тетиву и пускала стрелы в человеческие факелы.
…Если знала, что задание касается чего‑то вроде виверны или какого упыря, то не бралась – я свои возможности знаю. Но тогда? Люди во Вересовой о ведьмаке спрашивали везде, но так его и не нашли. Нашли меня. Сколько вас, Койон? Сколько вас осталось? И как вы, проклятущее проклятие, хотите, чтобы вас уважали, когда в некоторых селах вы – только легенда?
– Это твой вопрос?
– Нет. И лучше бы тебе помнить и о моем ответе, поскольку, если отделаешься одной фразой, то можешь забыть о дальнейшем разговоре. Отчего ты помогаешь Северу? Ведь все знают, что ведьмаки – нейтральны. Что случилось с вашей бесстрастностью?
– Она чувствует себя довольно неплохо, – проворчал Койон, сделав глоток светлого вызимского. – В этом не изменилось ничего. По крайней мере у остальных. И что ты хочешь услышать? Какую‑то придуманную историю о старой клятве или о чести, которая приказывает спасать завербованного в армию друга? А может, о прекрасной принцессе, которая, бросив платок, сказала, чтобы спасли ее южные волости из рук нильфгаардцев? – Койон покачал головой. – Этого не будет.
– Тогда почему?
– Потому что у всякого есть свой размер повинности, Нарси. И я понял, что ведьмаки годами – да что там, столетьями! – сужали его, поскольку так было хорошо и выгодно, потому что нас мало, как ты и говорила, а потому мы не можем гибнуть в глупых войнах глупых владык. Вот только эта война – другая, и если не остановить Нильфгаард, разрушения будут слишком велики, чтобы уберечь от их последствий новые поколения.
…А кроме того… Некто сказал однажды, что лучше сражаться с причинами, а не со следствиями. Мне понадобилось немного времени, чтобы это понять. Тут речь не только о том, что после той резни, которую устроили нам Белки и войска Черных, размножились чудовища, что мы получим настоящую проблему и в конце концов не справимся с ними всеми. Речь о том, что, просто ожидая, мы становимся похожими на фельдшеров, которые, вместо того чтобы действовать, ждут развития, поскольку за вырезание чирья возьмут больше. А даже если пациент умрет, их‑то никто не обвинит: в конце концов, это же не они подсадили бациллу болезни.
…Да, Нарси. Некто сказал однажды еще, что мир распадается на части. Я считал это пустой фразой. Но теперь уже не считаю. И встану в рядах армии Севера, потому что, как один человек однажды сказал, так нужно.
– Кем она была?
– Она?
– А я не права?
Койон рассмеялся и отпил пива.
– Права. Но это не то, что ты думаешь. И этот ответ ты получила, скажем так, даром. Теперь я: откуда у тебя такие, чтоб их, стрелы? И этот лук? Да и длинный нож выглядит как произведение искусства.
– Клинок я забрала со стены. Висел в столовой и напоминал во время еды, что мой дед с мечом не управлялся. Но поддерживал торговые контакты с краснолюдами, – Нарси разогрела горло чудесным медом. Его тепло подняло ей настроение. – Забрала еще коня, но он и так был моим, а потому – не в счет. А вот деньги – в счет, – девушка болтнула кружкой и одним глотком допила остатки. – Обокрала отца и двух братьев, часть денег отдала за лук и стрелы, нашла их на рынке в Цидарисе. Остальное пошло на оплату уроков фехтования одному наемнику из Вольной Компании. На сколько тех уроков хватило, ты и сам видел неоднократно. Достаточно. Теперь мои вопросы. Почему ты позволяешь мне зарабатывать? Почему меня учишь? Почему я с тобой путешествую? Без меня ты мог бы лучше помочь своей любимой армии.
– Ты потеряла свой шанс, моя дорогая Шушерка, – Койон оскалился в ухмылке, а Нарси почувствовала, что это прозвище ее почти задело. Сама о себе имела право говорить, что хочет, но он…
– Не скажу тебе ничего, кроме того, что сказал ранее: хотел иметь компанию, в идеале – того, кто не слишком бы напрягался от такого спутника. Кроме того… – мужчина только сейчас перевернул карты, которыми выиграл последнюю раздачу. Нарси шире открыла от удивления глаза: на столе лежали двойка треф и пятерка пик, – …с шушерой ты можешь добиться куда большего, чем тебе кажется.
– Если ты не заметил, я вовсе не душа компании, – девушка покраснела. В том числе и от выпитого меда.
– Ох, я заметил. И все же ты… – Койон заколебался, – …нормальная. Что ты так смотришь? Ну, теперь я. Может, наконец, чтоб ему, узнаю. Зачем тебе эти стрелы? Они ведь должны были стоить целое состояние. Я никогда таких не видел. Если ты столько бродила дорогами и до сих пор имеешь их в колчане, значит, они тебе для специального случая, я ведь не ошибаюсь, верно? Или они как раз на случай, если встретится настоящий ведьмак?
– Нет, – буркнула Нарси. – Не на этот. Тут бы мне пришлось импровизировать.
– А значит?
Девушка упрямо молчала.
– Кто‑то влез тебе…
– Конец разговора, – Нарси встала и отодвинулась от стола.
– Эй!
– Что ты хочешь услышать? – девушка неуверенно осмотрелась, но к этому времени зал был почти пуст. Уже собиралась уйти, когда Койон взял ее за руку. Легко, аккуратно. И это разозлило ее больше всего. Ладно, пусть услышит, пусть насытит свое любопытство.
– Я ношу их вот уже два года. Ждут они трех негодяев: Повороза, Ральфи и Бертольда фон Клеппке. Ты наверняка о них не слышал, таких бандюганов в этом гребаном мире – полно. А знаешь, почему я их ищу? Почему иду от села к селу? Потому что они меня изнасиловали. Все трое, – с удовлетворением посмотрела на вдруг побледневшее лицо ведьмака. – Я просила отца и братьев, чтобы они не ехали тогда на торг. Я боялась, все девушки, как я, жившие под стенами Оксенфурта, боялись, поскольку банда Повороза много чего уже имела на совести. Но деньги должны крутиться, верно? Купеческий расчет вместо сердца, неписаный девиз рода Саттенбах, – почувствовала боль, когда ногти проткнули кожу ладони. – Знаешь, что я услышала после всего? Естественно, когда они перестали страдать над разоренным домом и потерянными украшениями? Что все инвестиции в мое образование пошли на хер, потому что дело получилось громкое, и теперь никто из оксенфуртских богачей не захочет меня в жены. А еще радовались, что городская стража в последний момент успела добраться до нас и вспугнула банду Повороза, а потому не пропало слишком много родового богатства.
…У меня уже нет семьи, Койон, я обокрала чурбаны, а не людей. Одна подпись в приемной банка Чанфанелли – и все. Думала, что станут меня преследовать, но они, похоже, боятся людских языков, что вдруг что‑то пойдет не так. Разве не забавно? Только теперь гордость стала для них важнее денег.
Девушка со злостью взмахнула рукой и перевернула деревянную кружку ведьмака. Остатки пенного пива разлились по столу. Нарси отошла от стола и, не оглядываясь, пошла на второй этаж. Под ним не скрипнула и ступенька, она вообще его не услышала, пока он не отозвался.
– Обещаю тебе…
– Да отстань уже, Койон. Просто отстань.

* * *

Несколько следующих месяцев было как раньше. По крайней мере так казалось Нарси, которую там и тут уже называли Шушеркой. Тем временем ведьмак проводил все больше времени в местах вербовочной комиссии, заходил в корчмы и, как знать, может, и в другие заведения. Девушка перестала этим интересоваться. Предпочитала в одиночестве отрабатывать уходы, блоки и удары, которым он ее научил. Длинным краснолюдским ножом она пользовалась все ловчее – и знала, что это может ей не единожды еще пригодиться.
Была права.

* * *

– Можете начинать, господин коронер. А вы – слушать и записывать, потому как если на colloquium увижу, что вас внезапно охватывает dementia, то так воспользуюсь моей дисциплиной, что только со стоном станете вспоминать, как оно, когда tum podex carmen exulit horridulum.
– Хм… Да. Благодаря великодушию кафедры медицины и господина Гроттера Ибнетца, третогорского старосты, я имею возможность представить общественности весь spectrum увечий и ран, с какими должен бы ознакомиться каждый будущий physicus. Попрошу подойти ближе. Перед нами, милостивые государи, три тела, которые благодаря морозам и удивительным умениям наших коллег‑медиков чуть ли не блестят как новенькие.
– Кем они были, господин коронер?
– У него еще и maxilla нахальная раззевается, – отозвался вместо коронера профессор. – Студент Ройбер, мы не преподаем artes liberales triviales, а потому никакие narratio нас не интересуют! Прошу продолжать, – обратился к коронеру.
– Ну, может немного… Хм, ладно, хорошо. Каждый объект, как я вспомнил, имеет самые разнообразные раны, которые, что интересно, не повторяются среди двух других экспонатов. За единственным исключением. Прошу подойти ближе.
– Не стонать!
– Хм. Именно. Как видите, у каждого из объектов выполнена секция membrum virile. Отсюда подозрение, что виновником или виновниками управляла вендетта. Существует также вероятность, что убийца был коллекционером членов, однако она, если говорить о статистической вероятности, маловероятна…

* * *

Бока у коня были в мыле, а с морды капала пена. Нарси знала, что дальше он ее нести уже не сможет. Соскочила, сняла седло и стянула узду. Бросила все это на траву, после чего пошла маршевым шагом, держа путь на восходящее на серо‑голубое небо солнце. Все время старалась игнорировать боль в ягодицах после долгой и безостановочной езды.
Поднялся сильный ветер. Это от него она так задрожала? Или ей показалось, что, кроме ветра, услышала какой‑то беспокоящий ее шум? Битва уже закончилась?
Шушерка знала, что если поспешит, то еще до вечера должна добраться до Хотли. Сунула руку в сумку и вынула оттуда сухарь. Принялась жевать твердую краюху, мечтая о чем‑то более сытном. Во рту скопилась слюна, когда она вспомнила вкус пойманного Койоном тетерева; мужчина воспользовался тем, что птица уселась слишком низко. Нарси тогда впервые увидела, как действует ведьмачий Знак. Сам Койон смеялся типичным для себя юношеским смехом, рассказывая, какие лица будут у других ведьмаков, когда расскажет им, как поймал птицу с помощью Аарда.
Девушка попыталась сосредоточиться только на этих, хороших воспоминаниях, но мысли ее постоянно возвращались к их последнему разговору, во время которого она сказала ему множество дурных слов. Слишком много. Могла лишь надеяться, что он знал, что она хотела поставить его перед выбором, заставить изменить мнение. Рассчитывала на это, когда повернула коня и уехала. Вот так, не прощаясь.
Несмотря на все усилия, идея эта оказалась тщетной.
Нарси выругалась, глядя, как бегут по небу облака. Почему она ехала в сторону Бренны? Может, в глубине своего ужасно наивного сердца верила, что эта большая война окажется последней?

* * *

– Это ради пейзажа ты приказал мне идти вверх? Ну, тут красиво, но после того тетерева выше эстетики я уважила бы спокойные формы отдыха.
– Я хотел показать тебе место, где убил свое первое чудовище, – Койон тяжело плюхнулся на траву.
– Здесь? Ты же из Повисса! – Шушерка легла рядом с ведьмаком. Начиналась весна, и хотя земля была еще холодной, не нагретой солнцем, девушка не смогла отказать себе в таком удовольствии.
– Вбил себе в голову, что начну свою карьеру настолько же патетически, насколько и символически, а потому первым моим побежденным чудовищем обязательно должен был стать грифон, а не какой‑то там гуль, экимма или крабопаук, – хотя она, глядя в небо, не видела его лица, дала бы руку на отсечение, что ведьмак скалит в ухмылке зубы.
Она оперлась на локте и потянулась к его шее, вытянула из‑под рубахи серебряный медальон. Голова орла с раззявленным клювом и вставшим хохолком перьев выглядела странно реалистично.
– Мне только кажется, что Повисс и Ковир почти окружены холмами и высокими горами? А как говорит «Physiologus», грифоны именно такие места и любят?
– Теперь я уже знаю, откуда это знание о чудовищах, – Койон не сводил с нее желто‑зеленых глаз. Она, смешавшись, выпустила медальон и снова легла на траву.
– Отец отослал меня в университет, чтобы я удивляла своего будущего мужа красноречием, и при этом не думал, что знание математики, придворного этикета или основ медицины в чем‑то мне помешают. Отец был тверд только в одном: никаких фанаберий, связанных с военной академией или фехтованием. У меня была подруга, которая получила там патент – и я сильно ей завидовала. Назло отцу, вместо того чтобы учиться этикету, я стреляла из пращи по голубям, вместо того чтобы учиться ведению бухгалтерских книг – подпиливала стеллаж с учебниками, а вместо того чтобы погружаться в биологию домашних животных, просматривала фантастически иллюстрированные бестиарии. Все тома «Книги Тревоги и Отвращения», творение Никодема из Бан‑Арда «Вампиры: факты и мифы» или обличительное «Водяной, или рыболюдей описание» Бальтазара Хирша – острое перо было у человека. Ха, а Сильвестр Бугардо? Его прославленные в жаковских кругах «Liber Tenebrarum…» вызывали у меня спазмы смеха.
– Да, помню эту книгу, старик Кельдар знал ее наизусть и всегда ворчал, проверяя наше знание чудовищной флоры и фауны: «Вы, тупые, безмозглые человекоподобные существа! Что значит: “не знаю”? Вы на вампира с бюстом Лебеды пойдете, чесноком натертым?».
Нарси засмеялась. Впервые с очень давних времен.
– А что до грифонов, то, конечно, в свое время они водились в Ковире и Повиссе, и было их там даже слишком много, и именно потому они не выжили. Сделались настолько серьезной угрозой, что их там почти повыбили. Остались еще где‑то на труднодоступных пиках, наверняка охотятся за козами и дерутся друг с другом за корм. Не было смысла искать их там, мог бы свернуть себе шею, а это было бы неловко – в самом начале‑то карьеры. Особенно если в руки идет истинный раритет. Знаешь, это поручение, которое мне дали в Новиграде – подозреваю, что речь идет о высшем вампире. Естественно, в таком случае будет лучше, если ты подождешь…
– Койон?
– Хм?
– Не делай этого. Не иди добровольно на смерть.
– Ты о вампире?
– Нет!
– Нарси…
– Ну что? Сколько ты получил за своего сивого? Наверняка немало, если каждый встречаемый тобой вельможа предлагал за него побольше, чем нужно, чтобы протянуть год. И на что пойдут эти деньги? На ремесленника, делающего подпиленные наконечники стрел? На полный доспех для какого‑то баронета, который станет решать насчет военных инвестиций своего округа? А может, на плату всем тем несчастным, насильно взятым в армию, которые пойдут в первых рядах и не сумеют воспользоваться этими деньгами? На что все это пойдет, Койон?
– На мечи, – рявкнул разозленный ведьмак. – На те мечи, которые заслонят тело от нильфгаардской пики. На лекарства для лазаретов. На корм для лошадей, благодаря которому кавалерия сумеет сдержать напор противника. Отчего ты не желаешь понять, что это просто нужно сделать – и что нельзя иначе?
– Ты там погибнешь, – Шушерка села и взглянула ему в глаза.
Ведьмак, хотя занимал горизонтальную позицию, сумел пожать плечами.
– Значит, похоронишь меня. Тут, на этом холме. Но скорее найдешь меня после битвы упитым в хлам. Другая смерть мне писана, более ведьмачья, так скажу.
– Откуда эта уверенность?
Койон улыбнулся привычным образом.
– Знаю, и все тут. Поверь мне. Но‑но! Ты что же, боишься за меня?
Нарси фыркнула, а мужчина расхохотался. Над их головами зашумели ветки, покрытые светло‑зелеными почками.
– Койон?
– Хм?
– Ничего, дурачок. Обними меня.

* * *

Геброн вышел из фельдшерской палатки и громко вздохнул. Скоро к нему присоединился Ольме.
– Гребаная жизнь, сука, – воскликнул этот второй, перекрикивая шум битвы.
– Ну да, бывает, – ответил Геброн. Нас, дружище, тоже зорька‑то навряд ли поприветствует. Что ж, нам свое делать. Свою повинность выполнять.
– Так нужно, – кивнул Ольме, кавалерист легкой волонтерской кавалерии. – Так нужно.

* * *

Она упала. Быстро вскочила на ноги и побежала снова. Не знала, что кричит, хотя битва закончилась, и вокруг слышались только стоны раненых и умирающих. Видела группу воинов, в беспорядке сидящих на мокрой от крови земле, видела пробирающихся тихонько окрестных селян, которые пользовались темнотой и беспорядком после битвы, чтобы украсть бесхозных лошадей. Видела кучи мечей и копий, местами примечала даже краснолюдский лабрис. Видела отрубленные конечности, тела, множество тел. Упала на колени и выблевала все, что было у нее в желудке, хотя, кроме желчи, там ничего и не было.
Не знала, что должна сделать, где искать. Вдруг среди множества костров и собравшихся вокруг них солдат увидела одного, особенного. Тени сложились в фигуру женщины, и Шушерка без раздумий подошла именно к ней.
Женщина, окруженная отрядом окровавленных, грязных и смертельно уставших солдат, повернула голову. И широко распахнула удивленные глаза.
– Нарси? Что ты здесь делаешь? Я думала, что ты… Принимала участие?..
– Нет, – ответила девушка поспешно. – Прошу помощи. Я кое‑кого ищу. Он был добровольцем.
– Может, и знаю его – это ведь, в конце концов, Вольная Компания. Ее славные остатки, – добавила куда тише закованная в сталь женщина.
– Зовется Койоном. Он…
– Ведьмак, – закончила воительница, а Шушерка, даже при неярком свете костра, сумела прочесть по ее лицу правду. Удивлялась, что ее голос может быть настолько спокойным.
– Где?
– Мои парни отнесли его в палатку медиков. Но, Нарси…
– Знаю. Спасибо.
Джулия Абатермарко, прозываемая Сладкой Ветреницей, смотрела вслед удаляющейся девушке. Должна была ей сказать, что именно благодаря отваге и умениям Койона квадрат краснолюдов сумел пробиться к Золотому пруду и не дать прорвать строй. Что собственными глазами видела, как он спасает жизнь двум ее подчиненным, когда у тех уже не осталось сил, чтобы подняться с земли, и всякий другой на его месте списал бы их в потери. Что за всю свою солдатскую карьеру, может, и недолгую, но богатую на события, она не видела никого, кто так хорошо бы владел мечом. Должна была ей это сказать. Но – чуть позже.
Начинало светать, когда Нарси приблизилась к палатке фельдшеров. Увидела их, сидящих снаружи. Две девушки в испятнанных фартуках заснули, прислонившись друг к другу. Третья, необычайно красивая женщина, похоже, чародейка, гасила магические огоньки. Четвертым лекарем оказался низушек, опершийся о стенку палатки. Выглядел главным, потому Нарси подошла именно к нему.
Расти посмотрел вверх. Еще одна рыжая. «Фатум или что?» – подумал.
– Он был здесь. Принесли вам ведьмака, верно? – девушка ждала ответа, хотя уже знала. Невысоклик кивнул.
– Если бы меня спросили о ком‑то другом, я бы сказал, что он либо с ранеными, либо с умершими. Когда целый день смотришь только на отрезанные конечности и распоротые брюха, лицо запоминаешь меньше остальных частей тела.
– А он? Среди кого находится он? Среди раненых или умерших? – она ругала себя за этот глупый шепот надежды. Не хотела спрашивать, но все же спросила. Только потому, что фельдшер смотрел на нее слишком долго. Молча.
– Почему он здесь оказался? – спросил Расти, мысленно благодаря судьбу, что отсутствие времени не позволило ему провести столь искушающую его вивисекцию.
– Потому что он считал, что так нужно.
Низушек вздохнул, поднялся и провел ее между телами умерших солдат. Наконец встал над мужчиной, чье лицо, заслоненное темными волосами, как раз осветило восходящее солнце. Расти ушел без слова, оставив ее одну.
Нарси по прозвищу Шушерка упала на колени. Положила трясущуюся ладонь на кровавую рану, почти посредине грудной клетки. На сердце. И только тогда расплакалась. Не могла перестать, продолжая задавать себе один и тот же вопрос: почему он ее оставил, почему «так нужно»? Не было никого, кто сумел бы ей ответить.
Не знала, сколько прошло времени, прежде чем кавалеристы из отряда Джулии привели двух соединенных носилками лошадей. Не помнила, как положили на них тело Койона. Не слышала их слов и тихих слов прощания.
Сунула руку за пазуху, вынула медальон в виде головы грифона и повесила его на шею любимому. Ее взгляд снова остановился на двух ранах от гвизармы. И тогда подумала, что Койон был прав. Умер по ведьмачьи: сражаясь с чудовищами.
Направила лошадей на запад, в сторону маячащего вдали холма.

Катажина Гелич

Без взаимности

I

Город, что вынырнул из тумана, казался брошенным на берегу скелетом огромного кита.
Вдоль улочек вставали белые дома со скошенными крышами, навесами, эркерами, галереями и всеми прочими чрезмерностями архитектурных украшений, какие только можно себе представить. Пестрые прилавки и торговые ряды, плотно заполонявшие огромную площадь в центре города, к всепроникающей белизне подходили, как публичный дом к храмовому комплексу. В самом центре торжища стоял некий памятник монструозных размеров, но было непросто разглядеть засиженную птицами фигуру. Эллен прищурилась, но с возвышенности, где она остановила коня, памятник выглядел, словно куча сложенных горкой и обосранных птицами камней.
Девушка вытерла вспотевший под капюшоном лоб и причмокнула на коня. Животное двинулось вниз узким трактом, и город исчез, заслоненный темной зеленью окрестных деревьев. Несколькими шагами пониже полянки лютня, висевшая за спиной девушки, брякнула, задетая ветвями.
– Агат, осторожней! – Эллен склонилась над хребтом животинки. Конь отделался от ее замечания фырканьем и, словно назло, еще сильнее приблизился к колючим соснам. Раздраженная девушка сильнее прижалась к коню, вдыхая влажный запах шерсти. – А, чтоб тебя…
– Чтоб его – что?
Эллен резко выпрямилась, из‑за чего колючая ветка ударила ее прямо по лицу. Девушка вскрикнула, почувствовав болезненные уколы, и вслепую потянула за повод. Скрытый средь деревьев мужчина громко засмеялся.
– Осторожно!
Эллен вскрикнула снова, на всякий случай, потирая исколотое лицо. Капюшон соскользнул у нее с головы, обнажая торчащие во все стороны светлые волосы.
– Вот же… – удивился чужой голос.
Эллен потянулась к лютне, сняла ее из‑за спины и ухватила за гриф, готовясь использовать инструмент как оружие.
– Кто там? Вылезай! – повела по зарослям взглядом; в глазах ее был страх. Начала жалеть, что отпустила Космача. Может, и были у него грубиянские замашки, и может, и был он самоуверенным дураком, но по крайней мере был дураком сильным. – Считаю до трех! – крикнула.
Однако этого не потребовалось.
Ветки затряслись, и меж ними выступил молодой мужчина. На голове его была шапочка сливового цвета с пером, а через плечо – привешен инструмент.
– Эллен! – воскликнул он с глуповатой улыбочкой.
Девушка вздохнула, а потом одним движением соскочила с коня, совершенно позабыв о поцарапанном лице.
– Ты, циник, свинтус, волокита и врун! Ленивец, пьяница, мошенник! Стрыга бродячая, пустой виршеплет, паскудный обмылыш, ты… ты… – Эллен, обычно более красноречивая, почувствовала, что исчерпала арсенал проклятий, и остановилась, яростно дыша. Лютня зависла над склоненной головой мужчины.
– Эллен… дорогая… – он подождал миг‑другой, чтобы остаться уверенным, что инструмент не падет на его череп, который трещал после вчерашней пьянки. – Эллен, златоустая моя! Я тоже рад тебя видеть! – добавил несколько уверенней и дружеским жестом раскрыл объятия.
– Ты следил за мной?
– Что?
– Лютик, проклятие, ты что, следил за мной?
Мужчина отступил на шаг, отойдя за границу досягаемости повисшего в воздухе инструмента, и поправил шапочку.
– Да ни за что на свете, Элли. Я бы никогда такого не сделал. Посмотри на меня, ну, посмотри. Разве не стоит перед тобой оксенфуртский творец, друг, бедный, но с доброй душой? С манерами… Ну, такой вот.
Девушка хмыкнула и опустила лютню. Стоящий за ней конь заржал и склонился, чтобы схватить кустик мокрой травы.
– Где твой конь?
– Кстати, это длинная ис…
– Дай мне минутку. Последним на тракте был… «Черный Волчина»? Или «Темный Пташина»? – Эллен почесала подбородок. – Ну, неважно. Ты пошел туда, как последний босяк, без гроша за душой, напился и схватил дочку корчмаря за жопку, решительно отказавшись от возможной женитьбы, а потом лег у выхода, воняя и отгоняя других путников уже одним запахом. Разве было не так?
Лютик замер и молчал минутку. Потом оскалился.
– Сучья лапа, Эллен, как я тосковал о тебе, чтоб меня бог вздернул!
Девушку не интересовало, какого именно бога имел в виду Лютик. Лишь покачала головой и снова перебросила лютню через плечо.
– Без взаимности, Лютик. Без взаимности.
Развернулась на пятке и влезла на коня.
– Ты же меня не оставишь? Эллен? Эллен!.. – отчаянные крики Лютика звучали, пока один из его замшевых сапожков не ступил в грязь. – Сучья лапа, мать его! – поэт выругался и склонился над грязной лужей. Когда поднял взгляд, Эллен и ее белый конек уже исчезли за ветвями деревьев.

II

Город вонял рыбой. Над террасами развешены были атласные балдахины, а проходы украшали умело поставленные навесы, но все эти ухищрения не могли отвлечь внимания от всепроникающего смрада.
Эллен прикрыла нос краем рукава и поторопила коня, который остановился было, когда лесная тропа перешла в мощеную дорогу, ведущую к воротам.
– Кто идет?
Девушка поняла, что должна отвести от лица рубаху, и почувствовала, как подкатывает тошнота.
– Эллен Давен, поэтесса и трубадур… – вынула из сакв пожелтевшее письмо. – Ко двору меня вызвал король Матен. – Откашлялась и, едва только стражник принял свиток, склонила голову, пряча нос в ткани. Мужчина небрежно взглянул на печать и отдал бумаги владелице, дав разрешающий знак. Решетка с громким стуком поднялась.
– Дворец у самого Морского базара, – сказал стражник.
Эллен кивнула, довольная, что ей нет уже нужды разговаривать, когда стражник вдруг остановил ее жестом ладони.
– Мамзель Давен… – он облизнул губы. – Прошу отправляться прямо во дворец и не глядеть по сторонам. Тут немало всякого случается в последнее время. Странных вещей, если понимаете, о чем я.
Эллен не понимала, однако прежде, чем она успела спросить объяснения, мужчина хлопнул ее коня по заду, и животинка прошла под решеткой.
Шум города ударил ее, словно обух. К неприятным запахам добавились настолько же ужасные звуки: рыбьих тушек, бьющихся друг о друга, когда их пересыпали из корзины в корзину. Улицы наполнила толпа людей из разных уголков континента, а ее коня обступили оборванные детишки.
– Кусается? – спросил мальчишка без передних зубов.
– Дурачок? Погладь!
– Сам погладь!
– Тихо! – рявкнула Эллен, дергая повод, а детишки отскочили. Когда она проехала чуть дальше, услышала позади смешки и шуточки ребятни.
Она повернула и отыскала взглядом конюшню.
– Спокойно, Агат. Я тебя здесь не оставлю, вернемся вместе, верно? – прошептала коню, едва только конюх принял у нее поводья.
Некоторое время тоскливо глядела на животное, на последнее звено, соединяющее ее и знакомый ей мир. Потом вздохнула и двинулась вниз по шумной улице, прикрывая нос тыльной стороной ладони.
Солнце уже взошло довольно высоко и разогнало холодный туман. Капли влаги, осевшие на белых стенах домов, блестели в свете дня. Воздух был парны́м, душным и соленым. Эллен ускорила шаг, минуя чужие лица, пока улица наконец не расширилась, и девушка не оказалась на огромной площади.
Вид города с холма не приготовил ее к тому, что она увидела.
Прилавки, казалось, вырастали один из другого, превращаясь в огромного платяного монстра цвета охры, индиго и изумруда. Крики и голоса заглушали доносящийся издали шум волн, а запах резких приправ дразнил нос сильнее, чем рыбья вонь. Эллен не выдержала и чихнула.
– На здоровье!
Девушка резко оглянулась и оказалась лицом к лицу с торговцем с налитым, багровым лицом.
– А ежели мы уж о здоровье, мамзель, то есть у меня такой славный эликсир, самое то для чиханья! – прежде чем Эллен сумела хотя бы чуточку отодвинуться, толстомордый милсдарь сунул ей под нос узкую бутылочку. – И как, помогло? – засмеялся доброжелательно.
Эликсир пах, словно конюшня в самый жаркий полдень.
– Ух! С дороги! – Эллен охнула и оттолкнула продавца, пробивая себе дорогу через площадь. За цель она приняла растущий впереди памятник, на котором печально раскачивались худые чайки. Схватила лютню и перевесила инструмент на живот, оплетая его, словно плющ, руками.
Когда же наконец добралась до цели, уцепилась за откованную из бронзы ногу и подтянулась на постамент над Морским базаром. Солнце било в глаза, но Эллен легко отыскала взглядом белый дворец с блестящими каменными стенами. Годы добавляли к нему очередные пристройки, создавая сложный комплекс с затененными террасами и стройными колоннами цвета кости.
Где‑то над Эллен нагло крикнула чайка.
– Тихо, гадина.
Недовольная чайка издала очередной хриплый крик и отметила лютню белым штемпелем с неровными краями.

III

– И что же это за прекрасный орнамент на твоей лютне? Некая новая мода с севера? – этот холодный голос мог принадлежать только одной персоне.
– Вальдо?
Мужчина, который выступил из дверей зала аудиенций, был одет в пурпурный вамс, из‑под которого выглядывали пошитые по новой моде ватованные рукава.
– Эллен Давен, как же я рад тебя видеть. Твое имя – буквально музыка для слуха. Ты заметила, как прекрасно оно рифмуется?
Девушка нахмурилась и прижала к боку лютню.
– Что ты здесь делаешь, Вальдо? Едва я избавилась от сомнительно приятного общества Лютика, как наткнулась на тебя. Цидарис, кажется, слишком велик для столь многочисленных совпадений, не думаешь?
Мужчина напыжился, выпячивая обтянутую вамсом грудь.
– Сладкая Эллен. Ты могла бы и заметить, что это я тебя поприветствовал, а это значит, что я был здесь первым. А теперь, если позволишь, я найду свою комнату, чтобы освежиться после путешествия. Некоторые чувствуют потребность выглядеть несколько… более привлекательно. – Говоря это, он наклонился над девушкой и коснулся ладонью ее волос. На щеки Эллен вполз румянец, который лишь сделался глубже, когда Вальдо вручил ей, держа в двух пальцах, травинку, а потом без слов обошел ее.
– Погоди, – пробормотала она, бездумно глядя на травинку. – Ты говорил с королем?
Вальдо послал ей одну из своих кривых ухмылок.
– Как я уже сказал, сладкая Эллен, я был тут первым, что означает: я получил комнату с видом на море, и на срущих чаек могу глядеть с безопасного расстояния. Боюсь, что король устал, а потому тебе придется ждать аудиенции вместе с Лютиком. Пока, моя дорогая!

IV

– И так‑то я и оказался рядом с тобой. Что за удивительное совпадение, верно? – Лютик шуршал новым кафтаном. – Так прекрасно сложилось, что на Морском базаре я повстречал старого знакомого, Тартюфа – признай, забавное имя, – который давно уже должен мне услугу. И когда я увидел подвешенные под потолком штуки бархата, не смог сдержаться и…
– Заткнись, Лютик.
Трубадур вскинулся, поправил сидящую набекрень шапочку.
– Эллен, я ведь ни разу не вспоминал, как ты оставила меня одного в лесу, и делаю это только по доброте душевной, поскольку знаю, что у тебя не было дурных намерений. Но я должен показать тебе, что твоя гордыня сделала с моими сапожками. Только посмотри, замшевая телячья кожа, и как‑то они теперь выглядят?
– Лютик, эти сапоги чистые.
– Ты права, но только потому, что Тартюф был так любезен, чтобы…
Где‑то недалеко раздался детский крик, и Эллен отмахнулась от Лютика.
– Что это было?
– На слух, как мнится и кажется по милому фальцету, наверняка крик мальчика – годков восьми, – ответил Лютик со спокойным профессионализмом.
Эллен смерила его взглядом.
– Погоди здесь.
– О, нет! Нет и шанса! Ты хочешь все получить сама? Знай, что хотя я и пылаю к тебе необъяснимой симпатией, не позволю отбирать у себя возможность для заработка и сочинения хорошей баллады. Поскольку, видишь ли, я был приглашен сюда лично королем Матеном…
– Да, я тоже. И Вальдо.
– Валь… Что?! И только сейчас мне об этом говоришь? Этот сукин сын, хлющ немодный? Ты уверена, что его видела?
– Уверена, – Эллен остановилась перед спиралью уходящей вниз лестницы. Крики становились все громче, а потому девушка пошла вперед, нагоняемая возмущенным Лютиком.
– Как он смеет показываться здесь, этот потакающий черни виршеплет? На самом‑то деле, можно было ожидать, что после его оксенфуртских фокусов он оставит карьеру певца. К тому же певец должен иметь чуткую душу, а уж таковой этот сукин сын не обладает точно. Знаешь, что однажды он закрыл бедного Каштанка в подвале? Профессор так наорался, что потерял голос на неделю…
– Лютик, насколько я помню, это был результат вашего спора насчет того, кто из вас первым затянет в постель жену Каштанка. К тому же это было давным‑давно, верно?
Лютик выпятил губу, пожал плечами и чуть не натолкнулся на Эллен, которая остановилась перед выходом во двор.
– Ты права, давно. Что не меняет того факта, что таланта у Вальдо – ни на грош. О, а здесь что? Смотри, как они весело развлекаются!
Перед ними, на подворье, клубилась группка бедно одетых детей, лупящих палицами кого‑то, лежащего на земле.
– Чудовище! – орали. – Тварь, стрыга!
– Эй! – крикнула Эллен, приближаясь к шалеющей группке. – Что тут происходит? А ну‑ка, прочь!
Детишки заворчали недовольно, одна из девочек показала ей язык. Но прежде чем поэтесса сумела ее поймать, малышка исчезла за колонной и вбежала в боковой коридор.
– Хватит уже! – поддержал ее Лютик, громко выражая свое неудовольствие. – Прочь! Ох уж эти несносные дети…
Мигом позже перед ними осталась только фигура в красной одежде королевской стражи. Туника с гербом поднималась и опадала в ритме дыхания, но, кроме этого, мужчина не шевелился.
– Простите, с вами все в порядке?
Эллен замолчала, потому что из‑под руки стражника высунулась мордашка пса. Животное тяжело дышало, из раны над глазом текла кровь. Прикрывающий собаку мужчина осторожно погладил ее, пытаясь не притрагиваться к ранам.
– Ох… – Эллен приблизилась к стражнику, который вздрогнул, когда она коснулась его плеча. – Отчего вы не прогнали этих ужасных детишек? Сейчас мы кого‑нибудь вызовем…
По взгляду девушки Лютик мог бы понять, что просьба эта была направлена к нему. Мог бы, если бы не глядел с раззявленным ртом на спину незнакомца, который как раз поднимался, отбрасывая огромную тень. Оказалось, что он выше поэта на голову и что у него неестественно длинные конечности и широкие плечи.
Однако когда он повернулся, это перестало иметь значение.
Лицо его было изуродовано шрамами, те искривляли черты и превращали усмешку в жутковатую гримасу. Кожа на правой щеке была деформированной, а глаз над ней – заплывшим и окруженным фиолетовым синяком. Эллен быстро догадалась, что это результат последних минут. Лютик был менее догадлив, поскольку пробормотал:
– Проклятие. Это у тебя давно?
– Лютик! – Эллен побледнела от стыда. Стражник даже не вздрогнул.
– Это ничего, – отозвался спокойным голосом. – Нормально.
Эллен сглотнула слюну и сунула пальцы за декольте платья, вытягивая оттуда вышитый платок.
– Прошу… прошу вытереть рану. Пойдем, Лютик.
– Но…
– Говорю: пойдем, Лютик. Король не станет ждать.
Эллен схватила поэта за рукав нового кафтана и потянула к лестнице. Оглянись она, заметила бы, что незнакомец держит платок мощными лапами, словно это некое особенно ценное, стеклянное украшение.
На ступенях их настиг вой пса.

V

Король оказался толстым, глупым и суеверным.
– Значит, вот в чем дело. Мой сын женится, а потому песня должна быть красивой. Никаких непристойных куплетов об этом… о всяком, что подмахивает, мол, и всякого такого. Ха! Ну, ладно, так вот – ничего такого, к тому же вы дама симпатичная, потому, надеюсь, можно и не опасаться. Должно быть красиво и лириковато.
– Лирично, – рискнул Лютик.
– Да как пожелаешь, только бы без всяких глупостей, а не то, клянусь, повиснешь с одной ногой под потолком, а внизу спущу собак.
Лютик покраснел, сжал кулаки, перо на его шапке опасно задрожало. Уже открывал рот, чтобы сказать королю, что он о нем думает, когда Эллен схватила его за плечо.
– Конечно, ваше королевское величество. Но, если можно спросить: кто невеста? Я не слышала новостей о близящейся свадьбе.
Король нахмурился и хмыкнул.
– Девица Ша из рода де Моле… герба Кракен.
Злость мигом исчезла с лица Лютика, сменившись профессиональным интересом.
– Герба Кракен, ваше величество?
– Хм… Хмрф‑ф… – король надул и так уже круглые щеки. – Это древний род из‑за моря.
– Из‑за моря?
– Да что я стану таким дурням объяснять?! Прочь с моих глаз! Нынче вечером состоится обручение, а потому жду, что покажете, что умеете. Ну, вперед, за работу!
Один из стражников в красной тунике вывел их из приемного зала и направил в сторону комнат. Едва только они оказались в месте, где король не смог бы их услышать, Лютик остановился. Глаза его блестели, как у ребенка.
– Из‑за моря, слышала засранца? Взял какую‑то девку из неблагородных и пытается уговорить людей, что гнилое яйцо – это какой‑то экзотический фрукт.
– Следи за языком, Лютик.
– Ох, Эллен, ты прекрасно знаешь, что происхождение для меня не играет роли – только личная притягательность, какой, кстати сказать, у тебя предостаточно. И если уж мы об этом, то вот что я подумал: что нам расходиться и придумывать друг другу проблемы? Может, мы просто переберемся в одну спальню, и я уступлю тебе, скажем, половину постели. Что ты на это скажешь? Клянусь молчать, если предпочитаешь тишину.
– Ты дурень и негодник, Лютик. А молчать ты не сумел бы, даже если кто‑то воткнул бы тебе в рот воняющий говном кляп.
– Ничего подобного! Ты что, считаешь, я не смогу сдержать клятву молчания?
– Ни за что на свете, Лютик. Увидимся на пиру.

VI

Зал был огромным и белым, как и весь остальной город. Единственной цветной нотой был рисунок на потолке, представлявший лесную сцену с полуобнаженными фигурами. Хорошо воспитанные гости старались не поднимать взгляд, сидели ровно на украшенных цветами лавках, окружавших пустое пространство, предназначенное для танцев в дальнейшей части этого вечера.
– Мы собрались здесь ради принца Этайна и госпожи Ша, которых я благословляю на брак. Принимаю обручение и верю, что это соединит наши рода и хм… хмрф‑ф… позволит достигнуть мира в Цидарисе, – король, похоже, сказал лишку, потому быстро поднял кубок, чтобы замаскировать неловкость. – Выпьем за молодых, а вечер наш пусть украсят песни, играемые лучшими вирш… поэтами. Перед вами Вальдо Маркс, Юлиан де Леттенхоф, больше известный как Лютик, и мамзель Эленна Давен. Станем же есть и развлекаться!
Гости послушно подняли кубки и сделали по солидному глотку.
– Уж в чем‑чем, а в вине они разбираются. Кроме того, что из Туссена, на Севере нет лучшего, чем цидарийское, – сказал Лютик, отпивая из золотого кубка. – Жаркое тоже выглядит аппетитно.
На плечо Лютика вдруг легла чужая ладонь, и поэт ударил кубком в стол, проливая славное цидарийское на свой новый кафтан.
– Привет, Лютик.
– Зар‑раза… Вальдо? Ты!.. Нет, не испортишь мне вечер. Я не намереваюсь глядеть на твое омерзительное лицо, отбивающее мне аппетит. Я решительно отказываюсь с тобой говорить, – процедил Лютик. – Отвернись и уйди, прошу, откуда пришел.
Вальдо улыбнулся, щурясь.
– Но Лютик, дружище. Мы должны вместе развлекать гостей. Как ты можешь хотеть, чтобы я исчез, если сам король пожелал услышать мой голос? Прошу, в сторону старые наши споры, давай сосредоточимся на музыке. Ох, это был новый кафтан? Мне ужасно жаль, – добавил и словно невольно провел ладонью по своему идеально пошитому парчовому вамсу.
– Я за себя не отвечаю!
– Лютик, – рявкнула Эллен. – Сядь на жопу и не дергайся. А теперь улыбнись, долей себе этого проклятого цидарийского и даже не думай скривить морду в оставшуюся часть вечера. Король, может, и дурак, но наверняка сдержит слово, а потому не пытайся компрометировать себя сильнее, чем уже успел это сделать.
Вальдо глянул на девушку с удовлетворением.
– Как в старые добрые оксенфуртские времена. Чудесно порой встретиться в такой компании, разве нет, Эллен? Не будит это в тебе никаких воспоминаний?
Поэтесса замолчала, но лицо ее вдруг налилось пурпуром.
– Молчи, Вальдо.
Лютик неожиданно оживился, словно забыв о старых обидах.
– О чем речь?
– Ни о чем, – поспешно сказала Эллен.
– Ах, было несколько ночек…
– Прости?! Эллен, не хочешь ли мне кое‑что прояснить? Я, значит, тебя обихаживаю, предлагаю и стелюсь, а ты просто прыгнула в постель к этому дурню, и до сих пор об этом ни слова? Нет! Я не стану доливать себе цидарийского! Да в гробу я видал это цидарийское! Иду петь, и пусть никто из вас не пытается меня удержать!
Обиженный Лютик надвинул на лоб шляпу и встал, подхватив лютню. Минутой позже раздались звуки баллады о верном муже и призраке, который соблазнил его жену.
– Не переживай, его попустит. Старые истории, правда? – кивнул Вальдо.
Эллен глянула на стол, плотно заставленный едой, которую постоянно доносили пажи, и вдруг захотела и себе налить этого проклятого цидарийского. Впилась взглядом в графин, словно могла притянуть его силой воли.
– Ну ничего, Эллен. Предлагаю тебе спеть последней, всегда хорошо засыпать под твой сладкий голос. Ну, не будь такой надутой, я ведь все еще тебя люблю.
– Без взаимности, Вальдо.
Мужчина улыбнулся издевательски и привстал, чтобы уйти.
– Погоди.
Вальдо снова упал на сиденье, будто только и ждал этих слов девушки.
– Да, сладенькая.
Эллен скривилась.
– Расскажи, что тут происходит. Ты знаешь.
– О чем же?
– Ты хорошо знаешь, о чем я. Стражник у ворот довольно прозрачно намекал, что я должна быть осторожной. Что тут происходят странные вещи. Принц Этайн женится на некоей девке низкого происхождения. Все тут какое‑то подозрительное. Что, готовится какая‑то война?
Глаза Вальдо взблеснули, он раздвинул губы в хищной ухмылке.
– Так ты ничего не знаешь? Ха! О кракене тоже наверняка ничего не слышала? А как думаешь, откуда взялся герб невесты? Так я тебе скажу: она мало того, что никакая не дворянка, так и вообще навряд ли человек.
– Откуда такая мысль? – песенка Лютика взлетела к потолку, рассказывая о мести и ненависти.
– А оттуда, что нашли ее на корабле, что ни с того ни с сего вынырнул из моря.
Эллен исподлобья глянула на мужчину.
– Шутишь, Вальдо?
– Как бы я посмел! Лютика – я бы охотно обманул, но тебя? Никогда, сладкая!
Эллен подняла голову и поглядела туда, где на помосте сидели будущие муж и жена. Принц, который прекрасно выглядел в скроенной по фигуре одежде, имел орлиный нос и темные волосы. Казался довольным, разговаривал с какой‑то женщиной, со значением ей улыбаясь. Рядом с принцем сидела бледная девушка с узкими плечами и с невыразительным, обрамленным светлыми волосами лицом. Она непрестанно переводила полный обожания взгляд на своего избранника. Вальдо проследил, куда смотрит Эллен.
– Они не кажутся слишком счастливыми, верно?
– Тогда зачем все это? Весь этот вертеп, если он мог бы жениться на симпатичной графине.
Вальдо улыбнулся, сверкая двумя рядами безупречных зубов.
– Видишь ли, в этом месте и появляется кракен.
– Кракен?
– Чудовище из бездны океанской, чье щупальце длиннее корабля. Прости за поэтическую фразу, но поверь, в ней немного преувеличения. Кракен в силах одним движением раздавить весь флот, а в последнее время у побережья Цидариса корабли тонули слишком часто, чтобы считать такое случайностью. Видишь ли, король весьма суеверен, потому вбил себе в башку, что Ша была послана кракеном, и если Этайн возьмет ее в жены, чудовище уплывет и оставит город в покое.
– Это безумие.
Вальдо пожал плечами и удобней уселся на лавке.
– Возможно. Я поэт, не мне ставить под сомнение чудеса этого мира. Я с них живу.
Лютик гневно ударил в струны, заканчивая песенку. Раздались громкие крики, поэт встал и поклонился, пытаясь лютней прикрыть пятно от вина.
– Мне пора, сладкая. Налей себе этого цидарийского, вижу, что тебе хочется.
Эллен открыла рот, чтобы обронить какое‑то резкое замечание, но в голову ей ничего не пришло. Лишь проследила взглядом за Вальдо, который как раз разминовывался с Лютиком.
– Считаю, что это было хорошее выступление. Чудесное. Прекрасное. И не говори мне, что было иначе, – буркнул Лютик, падая на свое место.
– Я и не считаю иначе. Это было хорошее выступление.
Трубадур что‑то проворчал себе под нос, хотя было заметно, что ее слова его удовлетворили.
Вдруг взгляд Эллен метнулся ко входу в зал, где она заметила вспышку красного и серую шерсть. Лютик тоже повернулся туда.
– Что‑то мне кажется, что ты пришлась по вкусу нашему уродливому приятелю. Только не думай, что если я это говорю, то между нами все в порядке. Я все еще обижен, как ты понимаешь.
В тени дверей и правда стоял широкоплечий мужчина, которого нельзя было спутать ни с кем другим.
– Ну, ступай, поприветствуй его. Не обращай внимания на старого друга Лютика, как не обращала и до этого времени. Смелее. Я посижу тут да погляжу в потолок, на эти фривольные сцены. Пусть и у меня будет немного радости в жизни.
Эллен и правда встала, игнорируя Лютика. Таинственная фигура исчезла за дверьми, но когда девушка вышла, заметила мужчину в тени колонны. Стражник сделал шаг к Эллен, но из тени не вышел.
– Спасибо, – сказал, протягивая в ее сторону неестественно большую ладонь, на которой лежал сложенный вышитый платок, помеченный инициалами «Э.Д.». Эллен взглянула на него и покачала головой:
– Ничего, у меня есть другой. Можешь оставить его.
Мужчина заколебался, но потом сжал ладонь в кулак и забрал платок.
– Как тебя зовут?
Стражник долго молчал, и Эллен начала подозревать, что он уже не отзовется. Но он заговорил:
– Кавокс. А ты – Эллен Давен, – это не был вопрос, потому поэтесса только кивнула. – Благодарю тебя, Эллен Давен, – сказал он и отвернулся. Пес шел за ним следом, и скоро оба исчезли во тьме коридора.
Когда несколько растерянная поэтесса снова оказалась в набитом до отказа зале, Вальдо как раз играл любовную балладу. Взглянул на Эллен над лютней, отбросив со лба волосы. Лютик, довольно сильно охмеленный прославленным цидарийским, сидел, окруженный разноцветными, словно попугаи, дамами.
– И я тогда рубанул его мечом прямо в краденый кафтан! Вот так! – он взмахнул кубком и ударил им в немалых размеров бюст одной из дам, которая захихикала в ответ. – Сказал: ничего тебе тут не светит, мерзавец, не задирайся со мной!
– Снова рассказываешь глупости, Лютик? – обронила Эллен, занимая свое место на лавке. Дамы взглянули на поэтессу возмущенно. Та, не обращая внимания, потянулась за кубком и наконец налила себе немалую порцию прославленного цидарийского.
– Рассказываю прекрасным дамам мои истории из оксенфуртской академии. Полные приключений, предательств и битв, как ты сама помнишь.
В этот момент Вальдо как раз закончил свою песенку и встал, чтобы поклониться в буре аплодисментов.
– Ага. Только в следующий раз, когда станешь за что‑то сражаться, пусть это будет вкусное жаркое. Когда закончу петь, желаю, чтобы еще осталось что‑то бросить на зуб.

VII

– Холодно.
– Лютик, не морочь голову. Ты хотел проветриться.
– У меня болит голова.
– Знаю. У меня тоже, из‑за этого твоего проклятого цидарийского. Лютик, я уже говорила: отодвинься и не цепляйся за мое плечо.
– Я ведь вчера сохранил для тебя жаркое. Вина налил. Я хороший, а ты меня так отшиваешь?
– Лютик, опомнись и убери свою хорошую ладонь с моей талии, а не то, клянусь, сейчас же сброшу тебя в море.
Поэт что‑то недовольно проворчал и поправил рукава кафтана, с которого вчера безрезультатно пытался смыть пятно от вина.
– Смотри лучше, кто идет.
С противоположной стороны города приближался не кто иной, как сам принц Этайн. Заметив их, остановился и подождал, пока они подойдут.
– Принц… – Лютик поклонился, а Эллен поступила по его примеру. – Если могу спросить, что привело тебя в такую безлюдную околицу?
Этайн повернул голову в сторону моря, демонстрируя красивый профиль.
– Люблю порой выйти из дворца и посмотреть на море, неспокойное, как мои мысли. Это позволяет… Позволяет мне обдумать определенные вещи.
Лютик и Эллен обменялись взглядами, услышав напыщенную метафору.
– Есть ли какие‑то конкретные… дела, требующие мыслей вашего высочества?
Этайн повернулся к нему. Его взгляд сделался внимательным, но потом успокоился, а мужчина вздохнул.
– Вы знаете, каков мой отец, и знаете, чего именно он от меня ждет. Кто, как не вы, поэты и трубадуры, поймете, как сложно заглушить голос сердца, чтобы остаться послушным родителю и сюзерену?
Лютик хотел что‑то сказать, но Эллен по выражению его лица сделала вывод, что это не окажется чем‑то умным. Потому только толкнула его в плечо, и поэт заткнулся.
– Вы знаете историю Ша, верно?
– Да.
– Нет.
Лютик встретил яростный взгляд Эллен.
– То есть что‑то там я слышал, но, боюсь, без подробностей, поскольку вчера в мои уши влилось немного вина… В смысле, в ушах моих шумело из‑за вина…
Этайн с подозрением глянул на Лютика, а потому тот быстро заткнулся. Принц вздохнул снова, словно на грудь его лег тяжелый камень.
– Я и правда хотел бы помочь подданным. У нас хватает товаров, но если ситуация затянется, кракен заблокирует все доставки морем. А это был бы конец для Цидариса. – Этайн стиснул зубы. – Хотя мне непросто поверить, что Ша была послана кракеном. Скажите мне честно, вы верите в это?
Лютик воткнул взгляд в носки своих сапожек телячьей кожи, не желая, похоже, вступать в дискуссию. Эллен, которой не оставили выбора, сложила руки на подоле.
– Принц, – сказала. – Я лишь поэтесса, не знаю и не понимаю всех законов, которые управляют этим миром.
Этайн поглядел на нее внимательно и кивнул.
– Возможно, ты и права, – он заколебался. – Порой я думаю, что тоже предпочел бы стать трубадуром. Бродить, как вы, по миру и складывать о нем песни. Быть свободным, иметь возможность любить и быть любимым.
Эллен облизнула губы и медленно вздохнула.
– Принц, если позволите, мне и правда кажется, что госпожа Ша в вас влюблена.
Принц в третий раз душераздирающе вздохнул и снова направил взгляд в океан.
– Увы, без взаимности. Без взаимности.

VIII

Когда Эллен вернулась в комнату, то нашла на постели голубую розу.
Мигом позже она в ярости лупила ладонью в запертую дверь.
– Вальдо, негодяй, забирай этот свой увядший гербарий и исчезни, наконец, из моей жизни!
Дверь открылась только через некоторое время. В проеме стоял Вальдо, одетый только в модные штаны‑буфф. Эллен лишилась дара речи и застыла с раскрытым ртом. Мужчина рассмеялся и подхватил голубую розу.
– Чудесный вид! Я слышал, что они растут только на небольших островах! – взгляд темных глаз над розой был теплым и задорным. Эллен вдруг почувствовала, что очень хотела бы оказаться где‑то в другом месте. На пляже, в бальном зале, на смердящем рыбой рынке и даже в постели у Лютика, только бы не стоять под этой дверью. – Однако это не от меня.
Вальдо отдал ей цветок.
Эллен уже не хотела оказаться где‑то в другом месте. Хотела просто исчезнуть. Но решив, что ситуация не может стать более неловкой, велела себе сохранять спокойствие.
Вдруг в глубине комнаты, за спиной поэта, послышался женский голос. Точнее – стон:
– Сыграй на мне, ох, Вальдо!
Однако.
– Но как же? – чувствуя, как она обливается потом, попыталась перекричать усиливающиеся стоны. – Тогда – от кого?
Вальдо криво улыбнулся и откинул волосы со лба.
– У тебя нет во дворце какого‑то таинственного поклонника? – оглянулся. – Прости, сладенькая, но у меня тут партитура для игры. Разве что ты пожелаешь присоединиться.
Он закрыл дверь, прежде чем Эллен успела сбить с его лица эту издевательскую ухмылку.

IX

Принцесса сидела в одиночестве среди украшенного двора. Выглядела печально и жалостно, потому Эллен замедлила шаг. Ша, похоже, хватило и этого примеченного уголком глаза движения, чтобы обратить внимание на поэтессу. Слабо улыбнулась ей и махнула рукой.
Эллен осмотрелась неуверенно, но, кроме нее, на подворье не было никого. Медленно приблизилась к будущей невесте.
– Госпожа… – начала, но светловолосая покачала головой. – Ша? – кивок. – Я могу тебе помочь?
Будущая принцесса Цидариса показала на губы и покачала головой.
– Ты не говоришь? – спросила пойманная врасплох Эллен. – Ох, прости.
Ша отмела бестактность одним движением руки и указала поэтессе на место рядом с собой. Эллен осторожно уселась, не спуская с девушки глаз.
Ша вопросительно взглянула на голубую розу.
– Ах, это… Собственно, я не знаю, от кого она. Была уверена, что мне дал ее Вальдо, но он… – неловкость снова накатила на Эллен, а потому она быстро сменила тему. В ее глазах блеснули гневные огоньки. – И не от Лютика – точно. Он слишком простецкий для таких жестов. Он бы розу мне в зубах принес, чтобы я была уверена, что она от него. К тому же он просто друг.
Принцесса нарисовала на груди знак. Эллен наморщила брови.
– Герб? – спросила. Ша кивнула. Поэтесса поняла. – Стражник? Ты… видела?
Ша улыбнулась. Эллен вдруг почувствовала, как потеют ее руки.
– Не понимаю. Отчего ему приносить мне розу?
Принцесса не сдвинулась с места и не издала ни единого звука, но взгляд ее говорил больше, чем любые слова.
– Но я не могу ее принять. Это… это бы давало надежду на взаимность.
Ша опустила взгляд, соединила руки на коленях, прокручивая кольцо, надетое на безымянный палец. Эллен вдруг вспомнила слова принца на пляже и почувствовала, как перехватывает у нее горло. Некоторое время молчала, крутя все это в голове, пока, наконец, не задала вопрос:
– Может, ты знаешь, где его найти?
Принцесса подняла голову и бледно улыбнулась. Направила взгляд на западное крыло дворца.
– Спасибо, Ша.
Девушка не отпустила колечко, даже когда Эллен пошла своей дорогой, исчезая в коридоре.

X

Западное крыло было самым старым во дворце, и, похоже, посещали его нечасто, о чем Эллен сделала вывод по висящей в углах паутине.
Кавокса она нашла в одной из темных комнат. Он сидел за старым столом, на котором стояла ваза, полная голубых роз. По всей комнате разносился прекрасный весенний запах.
Лежащий в углу пес залаял, увидев девушку. Стражник вздрогнул и опрокинул чернильницу, вылив тушь на стол.
– Кавокс.
Мужчина выглядел так, словно увидел призрак и не знал теперь, где спрятаться. Повернул лицо, чтобы Эллен сумела его увидеть.
– Я тебя искала, – она приблизилась, встав над его плечом. – Ты пишешь?
Кавокс попытался неловко спрятать бумажку, но Эллен поймала его за руку. Он отдернул ее, словно обжегшись, а девушка дотянулась до листка. С удивлением прошлась взглядом по тексту.
– Это баллада.
Установилась тишина, в которой было слышно только дыхание пса.
– Да, – сказал наконец Кавокс.
– И она обо мне. О нас.
– Да.
Эллен молчала, раздумывая, что сказать.
– Кавокс, кто ты на самом деле? Откуда ты тут взялся?
Пес приблизился к стражнику, положил морду на его колени. Мужчина долго молчал, потом сказал:
– Я служил одному чародею, пока меня не нашел Этайн. Я спас принца, а он взамен дал мне эту жизнь. В этом нет тайны.
Пес прикрыл глаза, млея от движения руки по его голове.
Эллен сморщила брови. Чего‑то не понимала.
– Но если ты служил у чародея… – она замолчала, но стражник понял и прервал ее.
– Это был несчастный случай. Он пострадал так же сильно, как и я.
Пес заскулил, и Эллен посмотрела в янтарные глаза животного.
– Понимаю, – ответила тихо и отложила листок с балладой на запыленный стол. Потом накрыла его голубой розой. Рука стражника невольно сжалась в кулак.
– Я не могу ее принять, Кавокс. Не сумею… ответить взаимностью.
– Понимаю.
– Кавокс?
Стражник потихоньку повернулся в ее сторону, показывая искалеченное лицо. В полумраке шрамы, уродовавшие кожу, выглядели еще жутче, но Эллен даже не дрогнула.
– Я вижу, что опухоль уже сошла. Не болит?
– Это ничего. Нормально.
Стражник печально улыбнулся.

XI

На свадьбу, кроме ожидавшихся гостей, съехалось немало непрошеных. Все вместе они обсели лавки в ожидании дармовой еды. Но непрошеных было легко опознать по тому, с каким интересом они разглядывали потолочный рисунок, полный бюстов: как статичных, так и замерших в движении. Король, будучи в благодушном настроении, махнул на это рукой.
– Мои дорогие! – произнес. – Мы тут, чтобы утешаться и радоваться! Радуемся же свадьбе моего сына и принцессы Ша, ибо благодаря сему перемирию рыбаки Цидариса всегда смогут спать спокойно!
Толпа заорала и выпила тост.
– Простецы и хамы – вот наши зрители, – Лютик был явно недоволен праздником. Крутил носом, свысока поглядывал на орущую толпу. – Вальдо наверняка понравится.
Везде стояли стражники в красных туниках, но, хотя Эллен внимательно осматривалась, Кавокса не заметила.
– Да ладно тебе, Лютик.
– Нет, правда. Хотя мне и кажется, что эта публика, несмотря на заверения короля, охотно послушает балладу о «всяком таком, что подмахивает, мол». По крайней мере я подставляться не хочу. Не выйду – и все тут.
– Лютик.
– Ты меня не заставишь, хотя бы и предлагала в награду половину своей постели.
– Лютик.
– Ну, что? – фыркнул поэт раздраженно.
– Не хочу тебя заставлять. Я выйду.
Эллен встала, прежде чем трубадур успел хоть как‑то прокомментировать ее декларацию. Она подняла лютню и направилась к помосту. Некоторое время смотрела на людей, а потом запела.
Неужели Ша, которая в белом платье казалась еще бледнее, чем обычно, плакала, сжимая пальцы на брачном кольце? Или ей лишь казалось, что где‑то в углу появился скрытый в тени стражник, а у его ног сел вслушивающийся в мелодию пес?
Голос Эллен взлетал и опадал, грудь дрожала от звуков, а тонкие пальцы легонько перебирали струны. Она пела о двоих людях и их безответных чувствах. О том, как они искали блага в ожидаемых страданиях. О том, что видели и понимали больше, чем кто‑либо другой. Она пела о них и об их избранницах.
О том, как непросто порой решиться на хоть немного жертвенности.
Когда баллада шла к финалу, вдруг дверь зала отворилась со стуком, и незаконченная нота повисла в воздухе.
– Кракен! Король, кракен уничтожил все суда! Вся флотилия пропала!
Владыка вскочил, опрокидывая стул.
– Как это? Как это?! – заорал, обводя яростным взглядом зал. Толпа задрожала, послышались нервные шепотки. Вдруг взгляд короля остановился на испуганной Ша. Матен, словно разъяренный бык, бросился в ее сторону.
– Ты обманула нас, ведьма! Солгала, чтобы дорваться до власти! Мерзавка! – король дергал за платье принцессы. Девушка только качала головой, а из глаз ее капали слезы. Матен поднял обезумевший взгляд. – Взять ее! Взять ее и бросить в глубочайшие подземелья!
– Отец… – неуверенно начал Этайн.
– Молчать! Стража, взять ее!
Эллен встала и, незамеченная в поднявшемся хаосе, спокойно приблизилась к трону.
– Нет, – сказала.
– Что‑что? – рявкнул король.
Лютик, предчувствуя проблемы, мгновенно оказался рядом с поэтессой.
– Тебе жить надоело? – прошептал, хватая ее за локоть и пытаясь оттянуть. – Ты ведь приказывала мне молчать и сидеть, попивая вино. Эллен, что ты делаешь?
– То, что необходимо, – ответила она громко.
– Ах, так? – король схватился за толстые бока. – Прошу, места в камере наверняка хватит для вас всех. Прочь с глаз моих, виршеплеты!
Нигде не было видно пса и его опекуна. Стражники в красных туниках колебались, но потом подхватили все еще плачущую Ша, а потом Эллен и вырывающегося Лютика.
– Прошу прощения, но я не имею с этим ничего общего! Эй, эй, не так сильно! Господа! Отпусти‑и‑ите меня‑а‑а! – голос Лютика достиг высоких тонов, когда стражники подняли его в воздух. Гости принялись расходиться, свадьба закончилась, и даже самым непрошеным из них было неловко развлекаться без невесты.
Этайн долго смотрел в молчании на Ша, пока жена его не исчезла с глаз.

XII

– Прекрасно, Эллен, просто прекрасно. Я рад, что все пошло так, чтобы я мог исследовать подземелья Цидариса. Тут вроде бы держат все эти прекрасные вина. Ты какие‑то видишь? Нет? А знаешь, почему? Я тебе скажу! Ты не видишь их, потому что мы сидим, запертые в камере! Зараза, да весь мой гонорар пропал, а я даже не наелся, потому что ты решила заступиться за какую‑то там морскую принцессу, разрушив королевскую свадьбу. Просто превосходно! Что меня подбило к тебе подойти? Ох! – Лютик сорвал с головы шляпу и в сердцах бросил ее на пол. Перо перекривилось, печально повиснув под углом.
Эллен сидела под стеной, все еще в синем парчовом платье. Подняла шляпу, отряхнула ее и попыталась выровнять перо.
– Прости, Лютик. Меня немного понесло. Не хотела тебя в это впутывать.
Поэт втянул в грудь воздух и выдохнул, выпуская всю свою злость. Упал на пол рядом с Эллен.
– И что теперь?
– Я слышала, как стражники говорили, что Ша утром вывезут в море и отдадут кракену.
Глаза Лютика сделались размером с блюдца.
– То есть утопят?
– Так оно выглядит.
Лютик взял шляпу и посмотрел на сломанное перо.
– Он, полагаю, совсем сдурел. Я знал, что он хам и простак, но чтобы – убийца? Причем, собственную невестку…
Эллен громко вздохнула и провела пальцами по светлым волосам.
– Спокойно. Нас наверняка тоже заберут, чтобы мы написали какую‑то красивую балладу о морской ведьме и благородном короле Матене.
– Я этой горе сала выдавлю из себя хоть слово только через свой труп!
– Боюсь, что выдавить их из тебя может воткнутая в бок пика.
Лютик дипломатично замолчал и надел шляпу. Сломанное перо неуверенно заколыхалось.
– Знаешь, что меня удивляет? Куда делся этот мерзавец Вальдо. Я бы не удивился, когда бы он пировал, пока мы гнием в тюрьме!
– Драматизируешь, Лютик.
– Не драматизирую, а приукрашиваю. Тут есть разница, которую поэтессе следует видеть.
Их дискуссию прервал скрежет ключа в замке. Оба они замерли, глядя на дверь, отворяющуюся со скрипом.
По ту сторону стояла высокая фигура в красной накидке. У ее ног неспокойно кружил пес.
– Кавокс, – Эллен моментально оказалась на ногах.
– Все идут к морю. Вы должны бежать, – обронил он, прежде чем поэтесса успела сказать хоть что‑то. Например, как ей жаль. Как она ему сочувствует. Как ей стыдно за отсутствие взаимности. Вместо этого она лишь застыла, всматриваясь в изуродованное лицо стражника.
– Спасибо богам! – застонал Лютик, не чувствуя висящей в воздухе напряженности.
– Ступайте за мной.
Кавокс провел их темными подвалами до самой лестницы. Эллен молча смотрела в его широкую спину, покрытую красной накидкой. Он остановился только перед дверью, что вела в главный коридор.
– Тут никого нет. Этайн исчез после свадьбы, а остальные уже на берегу. Можете забрать свои вещи и инструменты.
Эллен внимательно смотрела на стражника.
– Когда все закончится, они узнают, что это ты нас вывел.
Кавокс наклонил голову. Свет факела танцевал на его изуродованном лице.
– Ничего. Все нормально.
Когда они проходили сквозь дверь, Эллен оглянулась только раз. Этого хватило.

XIII

Лютик как раз поспешно собирал свои разбросанные тряпки, когда Эллен вдруг заявила решительно:
– Нам нельзя убегать.
Поэт остановился, держа в руках штаны‑буфф.
– Что?
Эллен сложила руки на груди.
– Они его убьют, если узнают.
– Кого?
– Кавокса.
– Кого?
– Стражника, который нас выпустил, тупой ты дурень. Убьют его.
Лютик пожал плечами, поглядел на штаны и отбросил их в сторону.
– Ну, не узнают. Просто и необычайно результативно, верно? Эллен, скажи, это моя рубаха? А если нет, то что, дьявол ее подери, она делает в моей комнате?
– Лютик, я говорю серьезно. Я не убегаю.
Поэт отбросил сомнительного происхождения рубаху и замер. Сделался серьезен.
– Чего ты от меня ждешь, Эллен? Что я дам себя прирезать из‑за каких‑то твоих глупых идей, из‑за сказок о взаимности и ответном чувстве? Знаешь, что я тебя люблю, но не пойду глядеть на утопление во имя предрассудков невинной девицы. Я презираю Матена, и меня тут ничего уже не держит.
Девушка молча выслушала поэта, а потом потянулась за лютней, перебросила ее на спину и приблизилась к двери.
– Что ж, Лютик, ничего не поделать. Тогда – прощай, – отбросила назад светлые волосы. – Будь осторожен.
Лютик снова вздохнул. И еще раз. Схватил шляпу, подергал сломанное перо. Долго молчал.
– Дьяволица ты! Баллада обо всем этом – моя, – заявил наконец. – Если, конечно, мы сперва не погибнем из‑за твоей гордыни.

XIV

Когда добрались до пляжа, солнце уже отбрасывало на океан первые отблески. Вдали плавали остатки разбитых кракеном кораблей, а на пляже собралась большая толпа, тесно окружив лодку, в которой лежала связанная Ша, все еще в своем свадебном платье. Девушка немо плакала, но никто не спешил ей помочь.
– Когда отдадим кракену то, что ему принадлежит, он оставит нас в покое. Говорю же: вышлем ему ведьму, пусть возвращается, откуда пришла! – орал король. – Вперед, милсдари, на глубокую ее воду!
Толпа откликнулась радостными воплями, слегка подобными тем, которые недавно еще звучали на свадьбе, в честь молодой пары. Несколько мужчин принялось толкать лодку в море. Лютик и Эллен замешались в толпу, пробивая себе путь ко все еще плачущей Ша.
Однако кто‑то их опередил.
– Оставьте ее! – принц Этайн, в полном соответствии со своей склонностью к перегибам, был одет в блестевший на солнце доспех. – Приказываю вам ее оставить!
Мужчины, что толкали лодку, замерли.
– Этайн, немедленно возвращайся во дворец! – процедил отец.
– Я не могу этого позволить.
– Ты же даже ее не любишь! – заорал король, воздевая толстые лапища.
– Нет, – ответил Этайн чистую правду. – Но я не позволю ее убить. Я должен ей хотя бы столько взаимности…
Принц прервался, когда земля вдруг задрожала, а океан выстрелил под небо мясистым щупальцем.
– Кракен!
Толпа росилась врассыпную, люди убегали во все стороны. Этайн кинулся в сторону оставленной без присмотра лодки.
– Удержите его! Удержите! – закричал король. Несколько стражников бросилось за принцем, примерно столько же встало на его защиту.
– Кошмар! – прокомментировал Лютик с безопасного расстояния.
В воздухе раздались звуки извлекаемых из ножен мечей. Волны все поднимались, заливая пляж, наибольшая из них, поднятая кракеном, величественно шла в сторону суши.
Этайн взобрался в лодку, что заколыхалась под тяжестью его доспехов, и принялся развязывать узы Ша. Девушка плакала и, едва лишь он освободил ей руки, забросила их на шею принцу.
Перед лодкой красные плащи сражались друг с другом. Эллен с ужасом смотрела на бегающего между ними пса.
– Кавокс! – крикнула она, но ни одна из голов не повернулась.
Тем временем король тоже достал меч и приблизился к сражающимся, обходя защитников Этайна с тыла.
Кавокса она заметила в последний момент, когда с его лица спал капюшон. Крикнула, но было уже поздно.
Удар пал прямо на широкую спину. Мужчина развернулся, поражая нападавшего, но потом качнулся и упал на колени, разбрызгивая воду.
Волна шла к берегу так, словно кракен намеревался смыть город с лица земли.
Ша дотронулась до щеки Этайна, улыбнулась сквозь слезы. Еще раз взглянула в глаза принца, а потом прыгнула прямо в белые буруны волн.
И тогда все прошло. Волна опала, словно бы ее никогда и не было. Установилась тишина, раздираемая только хриплыми криками чаек.
– Кавокс! Эй, помогите мне!
Эллен подбежала к мужчине, который стоял на коленях в морской воде. Кто‑то из стражников потянул его за руки, вынес на берег. Недалеко положили раненого короля, к которому припал его сын.
Раны и шрамы на лице стражника, казалось, блестели в свете утра. Пес лег рядом, заскулил. Слабеющий взгляд Кавокса был искренним и полным чувств. Эллен подумала о любви и о том, что порой ей не оказаться взаимной. Но можно сделать другое.
Потому она наклонилась и сделала это.
– Прости, Кавокс.
– Ничего. Все нормально, – сумел он еще прошептать, отрывая губы от ее губ.

XV

Они стояли над морем, всматриваясь в горизонт.
– Эллен, поедем со мной. Поиграем тут и там, напьемся. Но никакого цидарийского, обещаю.
Поэтесса рассмеялась и прикоснулась пальцем к новому перу, воткнутому в сливовую шляпу.
– Охотно, Лютик, но у меня есть еще одно дело, к тому же я кое с кем договорилась.
– И кто же этот счастливчик? Надеюсь, не Вальдо? – вскинулся поэт.
– Нет, Вальдо сказал, что намеревается остаться при короле Этайне. Я уже говорила тебе, что делал наш сердечный дружок, когда мы, как это ты там говорил, гнили в тюрьме? Сладко спал себе с некоей цидарийской дамой. Поверишь?
– Поверю, отчего же нет? Как раз чего‑то такого я и ожидал от этого законченного негодяя. Ты слышала его балладу? Сучья лапа, я жизнью рисковал, чтобы описать цидарийскую историю, а он просто украл мою тему, да еще в таком мерзком стиле.
– И что он поет?
– В его версии славный принц был превращен чародейкой в мерзкое морское чудовище. И, представь себе, чтобы снять проклятие, нужен был поцелуй истинной любви. Банальность, как ни крути! Оттого он сажает прекрасную певицу в подземелья, а потом понимает, что должен дать ей выбор – и отпускает ее на волю. Подданные бунтуют, чудовище оказывается раненым, но певица возвращается и целует его. И – угадай! Чудовище оживает, превращаясь в прекрасного принца. Они женятся, любят друг друга и с той поры – уже навсегда вместе. Ерунда, верно?
Эллен печально улыбнулась.
– Ерунда, – согласилась. – Я буду тосковать, Лютик.
Поэт почесался под шляпой, подумал.
– Но ведь мы можем встретиться, едва лишь ты решишь свои дела, верно? Ты куда идешь?
Эллен завела за ухо локон.
– К моей младшей сестре, Эсси. Я обещала, что проведаю ее. Она наверняка меня высматривает.
– Вы похожи? – спросил Лютик с надеждой.
– Ты, старая перечница! – рассмеялась Эллен. – Ей только семь лет!
– А она хотя бы поет?
– Лютик, даже не пытайся ее этому учить, обещай. У нее могла бы быть жизнь куда лучшая.
– Обещаю! Но что, у нас – плохая жизнь?
– Не знаю, Лютик. Но я переживаю. А что, если на нее повлияют мои ошибки? Что, если на ней отразится мое отсутствие взаимности?
– Со всем уважением, но ты бредишь, Эллен. Ты – это ты, а она – это она. И я сумею в том убедиться, когда мы встретимся втроем. А теперь – хватит жалоб. Пошли, напьемся в последний раз!

XVI

И было так, как сказал Лютик. Они напились в последний раз и расстались, обнявшись на прощание. Когда поэт уехал, Элли еще раз долго стояла на берегу, всматриваясь в море. Смотрела на одинокую лодку, несущую к горизонту тело в красном плаще, окруженное голубыми розами. Смотрела и пела балладу, которую она начала на свадьбе. Несмотря на слезы, ей удалось закончить песню, что рассказывала о том, что на самом деле произошло в то лето в Цидарисе.
Однако никто не узнал эту версию рассказа. Потому что кто бы хотел слушать, что существует любовь без взаимности, а поцелуй вовсе не превратил чудовище в принца? Нет, лучше было верить, что все закончилось хорошо.
Правду знал только Лютик, который, согласно плану, приехал проведать Эсси Давен и привез ей в подарок милую куколку. Оставался с Эсси, даже когда Элли не появилась ни на этот год, ни на следующий – и никогда после. И хотя болело у него сердце, поскольку девочка имела прекрасный голос, выполнил обещание. Никогда не учил Эсси петь. Этому она сама научилась от него.
А когда выросла, оказалось, что она настолько же красива и талантлива, как и ее сестра. И, противу всех опасений Эллен, не столкнулась она с отсутствием взаимности, потому что один из встреченных ею все же решился проявить немного жертвенности.

Барбара Шелонг

Урок одиночества

В полночь Цирия Эфорт все еще чувствовала на губах горький вкус эликсира.
Должна была признать, что Вор Сна подействовал лучше, чем ожидалось. Содержание книг и свитков еще никогда не запоминалось так легко, а это означало, что две кроны она потратила не зря. Правда, у нее оставались сомнения, прежде чем она выпила флакон. Что ни говори, а эликсир происходил из неизвестного источника, а метрессы постоянно вдалбливали им в голову, что эликсирам из неизвестных источников стоит доверять не больше, чем мужчинам, что используют слова: «Любимая, все не так, как ты думаешь».
Ну и была еще Регна, а Регна умела убеждать, как никто другой.
Цирия взглянула на пустую постель подруги, заваленную книгами и пергаментами.
Регна ей понравилась сразу. Отчасти потому, что девушка не задирала нос. Была из хорошего дома, но не строила из себя знатную даму. Цирия не сомневалась, что подруга выглядела бы замечательно как среди королевских придворных, так и меж режущихся в гвинт краснолюдов, которых она наверняка бы обобрала до сухой нитки.
А кроме того, на нее можно было положиться. Умела найти любую книгу или свиток. Когда на некоторое время хотелось исчезнуть с глаз метрессы, Регна могла организовать и это. Потому, если она говорила, что у них есть задолженности, а потому необходимо посвятить науке несколько бессонных ночей, Цирия предпочитала этому верить.
Было хорошо заполночь, когда Регна вернулась из одной из своих таинственных вылазок в замок. Жестом зажгла свечи рядом с постелью и сбросила ночную рубаху.
– Одевайся, – скомандовала, голышом копаясь в куче тряпок. – Мы должны кое‑что сделать.
Цирия вздохнула.
– Мы пили эту микстуру не для того, чтобы валандаться среди ночи.
– Ага, но у нас чрезвычайная ситуация, – кружевная рубаха прикрыла небольшую грудь девушки. – Что ты там читаешь? Ах, де Врие. То есть – моя книга. Ну, тогда у тебя есть выбор. Идешь со мной, или же Святая Запястий возвращается на мою кровать.
Цирия вздохнула, закрыла книгу и потянулась за следующей. Регна в это время сражалась со шнуровкой юбки, а потом взялась за туфли.
– Быть не может, «Трактат о мутациях» Ортолана! – заметила. – Жаль, что – тоже мой. Нет, дорогая, даже не вздыхай. Ты знаешь, кому принадлежит половина твоей библиотеки. Даю тебе две с половиной минуты, чтобы быть готовой. Я подожду за дверью. Знаю, что маленькая Цирия стесняется.
Через три с половиной минуты они, полностью одетые, покидали крыло дормитория. Добраться до башни в таком маленьком замке заняло всего‑то полтора или два десятка ударов сердца. Встав перед спиральной лестницей, Регна сдула со лба черные волосы, зажгла щелчком огонек и посмотрела на подругу.
– Ты погасила свечку в комнате?
– Ты меня за идиотку держишь? Верх или низ?
– Верх, библиотека.
Цирия скривилась и принялась дергать кружева рукава.
– Метресса ничего не говорила об отлучках. Ты уверена, что ее там нет?
– Конюх говорил.
– А‑а… конюх. Тот конюх?
– Малышка Цирия, закрой рот, – Регна направилась к лестнице.
– Ладно, а зачем мы туда идем?
– А ты думаешь, откуда я беру все копии? Чары‑мары, фокус‑покус – и инкунабула материализуется под кроватью? Не все так хорошо. Я обрабатываю библиотеку уважаемой прецепторки с того времени, как она приняла нас на обучение. Ведьмачка, к счастью, не так уж сильно беспокоится о книгах, о чем я знаю от…
– Конюха?
– А вот сейчас схвачу тебя за рыжие кудри да спущу с лестницы. Так кувыркнешься до подвалов, что и веснушки потеряешь. Знаю – и все тут. Мое дело, от кого именно. Знаю также, что кое‑чего нам не хватает. У ведьмачки есть один любимый вопрос из диалогов Стаммельфорда.
– Но мы его еще не…
– Именно. Мы его еще не.
– Ну ладно. А почему мы идем вдвоем?
Регна остановилась и уперла руки в бока.
– Глядите‑ка, как мамзелька выгодно устроилась! Регна достает книги, Регна устраивает встречи в городе, Регна рыцаренка в замок проводит, Регна достает не пойми откуда смагу и Вора Сна. Регна то, Регна это. Но как самой помочь – так нет, нам не хочется. Знаешь что, мне хватит. Возвращаемся. Завтра станешь глазами перед Ведьмачкой хлопать, мне до этого дела нету.
– Нет‑нет, идем. Только скажи, что мне нужно делать.
– Заклинание быстрого копирования Помнишь?
– Ясно, я получила за это наивысший…
– Ладно, хорошо, мы все знаем, что малышка Цирия получила. Коротко говоря: ты в копировании лучше меня, а Стаммельфорда из библиотеки мы не вынесем. Он зафиксирован. Знаю от… неважно. В любом случае я стою на стреме, ты решаешь дело.
– Но…
– Цирия, ты сделаешь дело. Мы друг друга поняли?
– Ладно. Поняли.

* * *

Библиотека метрессы, как все библиотеки метресс, была старой и солидной. Увы, была еще и ужасно запущенной. Кроме собрания книг, в ней была поразительная коллекция грибков, тараканов, крыс, нетопырей и нескольких других созданий, которых наука еще не успела описать.
Книги занимали тут каждый уголок, на полках обычно не хватало места. Причем так, что книги валились с полок при любой возможности. Имея же в виду габариты магических произведений, это угрожало серьезным ущербом для здоровья, что случалось с Цирией в прошлом уже дважды. Уже в первый день работы в библиотеке она получила по голове «Магическим плаваньем» пера Литты Нейд и потеряла сознание на несколько часов. Второй раз такое случилось на прошлой неделе, когда она получила «Краснолюдской книгой рун», из которой при ударе выпали гравюры голых эльфок.
Помня о таящихся во мраке опасностях, она, наконец, вычаровала блуждающий огонек, подождала, пока представители библиотечной фауны разбегутся от света, и двинулась на поиски Стаммельфорда.
Далеко не ушла. По той простой причине, что через несколько шагов блуждающий огонек перестал выполнять свою работу. Замигал и погас. Цирия пыталась возобновить заклинание, но сумела высечь из пальцев только несколько искр. Совсем как если бы…
– Что я говорила об использовании магии в библиотеке? – услышала из темноты хриплое контральто метрессы.
Первым ее порывом было смыться, но знала, как это закончится. Магический паралич, если уж ты однажды его испробовал, хорошо отучает от непослушания. А метрессы очень любят это заклинание. Предоставить окаменевшую адептку самой себе, без возможности даже почесать задницу, считалось прекрасным воспитательным инструментом.
В библиотеке загорелись свечи – все. Цирия прищурилась.
Метресса сидела в читальном уголке, в обитом мехом кресле, больше напоминавшем присевшего на задние лапы медведя, чем мебель. Цербер, черный пес простых размеров и родословной, лежал у босых ног госпожи и, как обычно, ни на что не обращал внимания.
– Не стой, словно соляной столп. Подойди.
Цирия сделала, как та просила. Неспешно. Тем временем метресса выгребла из глубин кресла фляжку, открутила пробку, отпила и чихнула.
– Придвинь себе стул и садись. Нет, не на этот, он расшатан; возьми тот, другой. Хорошо. А теперь подними голову и посмотри мне в глаза. Чародейке не пристало считать доски на полу.
Цирия подняла взгляд. Рина Тнис, прозываемая Ведьмачкой, смотрела на нее глазами, между которыми бежал косой шрам. Цирия уже привыкла к такому довольно непривычному для чародейки украшению. Естественно, она знала о Лидии ван Бредевоорт, но даже прославленная художница не хвасталась своим уродством. А Рина Тнис не имела ничего против – а то, бывало, и шутила о своей красоте. Правда, шрам, магически залеченный, был всего лишь красной полосой, но все же уродовал ее. Начинался сразу от линии черных волос, перечеркивал лоб и нос, миновал небольшой рот и заканчивался на челюсти. Среди учащихся в замке девиц кружили истории об обстоятельствах, при которых метресса этот шрам получила. В последнее время главной была версия…
– Правда? – Ведьмачка приподняла брови. – Бой на мечах с ведьмаком? В горящем борделе? И какая же идиотка это придумала?
Цирия отчаянно попыталась установить телепатическую блокаду.
– Не напрягайся, – покачала головой метресса. – Я уже прочла, что хотела.
Огладила рукав совершенно белого, доходящего до щиколоток платья, довольно скромного для чародейки, и снова отпила из фляжки. Цербер поднял голову, когда она закрутила пробку. Чародейка успокоила его прикосновением ноги.
– Ну ладно, девушка, продолжаем. Скажи мне, заслужила ли ты наказание?
Цирия кивнула. Перед метрессой не было смысла что‑то скрывать.
– Я сказала: «Скажи».
– Да, заслужила.
– Почему?
– Я выпила Вор Сна. Хотела учиться всю ночь.
– Об этом я не спрашивала. А потому будь добра не использовать на мне таких‑то штучек. Ты не смягчишь старую бабу юношеской жаждой знания. Тот факт, что ты проведываешь ночью библиотеку, а не как другие адептки – конюшню, в надежде на несколько минут сомнительного, пропахшего потом и лошадьми наслаждения, возможно, и был бы достоин похвалы, но при других обстоятельствах. Не в этих. Ладно, нелегальный эликсир – это одно. А твоя вторая провинность?
– Вторая?
– Да, вторая. Куда худшая первой.
– Я хотела скопировать…
– Я не спрашивала, что ты хотела. Не могу наказывать тебя за «хотения». Впрочем, в копировании книг нет ничего дурного. Кроме потери времени, конечно, если копируется нечто недостойное внимания. Например, старый дурень Стаммельфорд, прославившийся тем, что любил играть с пейзажем. Нет, моя дорогая, провинилась ты кое в чем другом. Знаешь, в чем?
– Нет.
– В глупости.
Чародейка произнесла заклинание, махнула рукой и превратила стул Цирии в кресло. Такое же медведеподобное, как и ее.
– Садись‑ка поудобней, девушка, потому что стану тебя поучать. Для этого воспользуюсь рассказом, поскольку рассказы учат лучше всего. От глупости, конечно, одна ночь не вылечит, но может вылечит от наивности. Готова?
Цирия кивнула.
– Чудесно. Ага, и не смей меня прерывать. Если сделаешь это, я телепортирую тебя на дно рва одним движением брови.

* * *

Высоко над военным обозом кружил ястреб.
Фалько сидел на берегу реки и не обращал внимания на лошадей, которые тянули воду рядом. Ковырял перочинным ножом под ногтями и жевал стебель травы. Не услышал, как она подошла. Поднял голову, только заметив ее сапожки.
– У тебя такое лицо, словно кот метрессы насрал тебе в карман, – сказал, криво ухмыляясь.
– У нее нет кота, только горностай.
– Ну и пусть. Горностаи тоже срут. И как прошло?
Четырнадцатилетняя Рина Тнис не отвечала. Заложила за ухо локон черных волос и перебросила через плечо ремень сумки. Фалько покачал головой.
– Ты не спросила.
– Я не спросила.
– Ты дура, знаешь?
– Знаю.
Он поднялся, огладил кафтан с белым узором в форме глаза на груди, подтянул пояс с мечом и двинулся вразвалку походкой, какой не постыдился бы и скеллигиец, в сторону палатки квартирмистра.
– Что ты должна ей принести?
– Ингредиент. Не поверишь, какой.
– Панцирь арахноморфа?
– Хуже.
– Чешую сирены?
– Хуже.
– Семя гнома?
– Фу‑у. Нет, дурень. Сказала, что ей нужен пурпуровец. Представляешь? Пурпуровец! Откуда я вытащу такое? Мне что, выколдовать замок с акведуком и системой стоков и подождать, пока желанный грибок вырастет где‑то в гидравлической системе? Потому что вельможная Меригольд забыла прихватить на войну сундучок базовых ингредиентов?
– Ты прекрасно знаешь, что – не забыла, а использовала. Знаешь также, что Черные отрезали корпус от поставок, из‑за чего все маги страдают от недостатка жабьего скрекота и прочих диковин. В результате у нас, полумагичных обозных служек, куча работы. Ищем редкие водоросли в заваленных трупами водах рек, познаем фауну и флору далеких стран…
– Знаешь что, Фалько?
– Что?
– Лучше заткнись.

* * *

Когда проходили мимо узорчатой палатки Литты Нейд, Фалько остановился, оперся о бочку и сделал вид, что осматривает подошвы сапог.
– Может лучше расстегнуть кубрак, а то и совсем его снять? – посоветовала Рина, поглядывая на него с неодобрением. – Притворство, что ты во что‑то вступил – не лучший метод заигрывать с чародейкой.
– Знаешь что, Рина?
– Что?
– Лучше заткнись.

* * *

Около кроваво‑красного навеса, подле которого симпатичный чародей принимал доклад темерийских офицеров, Рина сбилась с шага и принялась копаться в сумке.
Фалько криво ухмыльнулся и толкнул ее локтем.
– Может тебе лучше расстегнуть кубрак или совсем его снять. Вильгефорц из Роггевеена не обратит на тебя внимания только потому, что…
– Ох, заткнись!

* * *

Смердящую мокрой козьей шерстью палатку Горазда, куда тот имел привычку приглашать всякого, проходящего мимо, они обошли по широкой дуге.

* * *

– Эй, Полуклювок, иди‑ка к палатке, глянь, кого кот принес!
Полуклювок подошел, подтягивая штаны на толстом животе. Посмотрел и улыбнулся жадно.
– Девуля. Симпатичная, такая маленькая, черноволосая, в самый раз. Эй, дамочка, что ты делаешь с этим сопляком? Ты не потерялась?
Фалько нахмурился. Приданные Магическому Корпусу темерийские солдаты уже успели научиться, что можно делать, а что – нет. Эти двое наверняка новобранцы. Судя по внешнему виду, были они из армии. Но если бы снять с них мундиры, больше напоминали бы обитателей грязной канавы, чем профессиональных солдат.
– Магический Корпус. Мы к квартирмистру.
Толстяк, названный Полуклювком, сплюнул парню под ноги.
– Когда я в последний раз проверял, в армии не было чего‑то такого, как Магический Корпус, а здесь – военный лагерь. И что‑то мне кажется, молокосос, что ты заблудился. Разворачивайся и пошел прочь. Один. Тем временем мы тут с девкой‑то погутарим. Культурно. Верно ж, Вельта, что культурно?
– Чистейшая правда.
Фалько подвернул рукав, открывая вытатуированные на предплечьях черные звезды.
– Что тут происходит? – квартирмистр, женщина соответствующих размеров и темперамента, вышла из палатки. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы оценить ситуацию. – Не глупи, Фалько, спрячь сигили. Не знаешь, что грозит за нападение на солдат союзнических войск? А вы, – глянула на темерийцев, – воспользуйтесь собственным советом и пошли прочь.
Худой послушал, толстяк – нет. Квартирмистр подошла к нему, напирая огромным бюстом на кирасу. Была выше солдата на голову.
– Присоединись к товарищу, сынок. Советую.
– А то что?
– А то может случиться так, что после визита в лагерный бордель у тебя кое‑что вскочит на стручке, и тогда от меня будет зависеть, найду ли я соответствующий декокт, чтобы это кое‑что убрать. Полагаешь, это достаточная причина?
– Полагаю, – проворчал толстяк и только его и видели.
– Пойдемте, детишки.
Квартирмейстерская палатка Магического Корпуса подавляла размерами даже сильнее, чем палатки магов. Располагался тут настоящий чародейский склад – по крайней мере должен был располагаться. Увы, с того времени, как лагерь оказался отрезан от поставок, запасы ограничились до базовых эликсиров, фильтров и мазей, изготовление коих требовало ингредиентов, которые упорно разыскивали члены Корпуса.
Квартирмистр села за стол, чья поверхность прогибалась под кипами бумаг, открыла учетную книгу и потянулась за пером. Найдя соответствующую рубрику, принялась писать:
– Две штуки, дата. Фамилия мастера или метрессы – то же самое?
– То же самое, – ответила Рина, поглядывая на ближайший стеллаж.
– Количество ингредиентов?
– Один. Пурпуровец.
– Гриб или слизень?
– Гриб.
– Cladosporium purpureus. Не смотри, не найдешь. Ладно, предъявите сигили. Этот я уже видела, Фалько, прошу второй. Ох, тот на животе, девушка, стоит подправить, немного затерся. Попроси сегодня метрессу.
– Если вернусь до ночи.
– Что ты там ворчишь? – квартирмистр подняла брови. – Вернешься, вернешься. Я в тебя верю. И госпожа Меригольд тоже верит. И даже Фалько верит. Правда же, веришь, а, Фалько? Покажи, как сильно.
Парень раскинул руки.
– Вот та‑а‑ак.
– Вот видишь, девушка. Как говорят эти мудраки в больших палатках, которым глупцы платят за разговоры: «Поражение в расчет не принимается». Снаряжение, как понимаю, у вас есть, веревка тоже? Прекрасно. Теперь дополнительное, магическое. Вот тут распишитесь, можно и крестиком. Оставь перо, Фалько, не гони так. Сперва вам выдам.
Квартирмистр вынула из‑под стола сундучок и поставила рядом. Судя по звуку, какой сопровождал маневры, сундук весил немало. Потянулась к висящей на шее цепочке и вынула ключик. Некоторое время сражалась с замком, потом все же откинула крышку.
– Вот тут Немотник, – поставила на стол две одинаковых фляги, связанные ремешком. – Знаете, как действует?
– Немотник, эликсир авторства Авроры Хенсон, – процитировала Рина. – Делает возможным коммуникацию употребивших на неглубоком телепатическом уровне, забирая возможность вербальной коммуникации. Используется при военных действиях, среди агентов и солдат, выполняющих тайные миссии на территории врага. Также при допросах…
– Ладно, девушка, достаточно. Это не экзамен. Говоря коротко: у нас новые приказы. А новые приказы – это новые процедуры. По причине близости вражеских сил, с сегодняшнего дня каждый член Корпуса, покидая лагерь, должен соблюдать полную тишину. А это означает Немотник. Не кривись, Фалько. Да, девушка сумеет читать у тебя в мыслях, зато и ты – в ее. Но не переживай, не слишком глубоко. Сомневаюсь, что узнает, что ты крадешь куски пергамента и рисуешь на них неловкие подобия Литты Нейд. Порой – обнаженной.
Фалько покраснел.
– Выдыхай, парень. А ты не хихикай, мамзель. Потому как вспомню об одном стишке, который вельможная Меригольд нашла под твоей подушкой. Как там было? Хм… «Глаза твои, о господин из Роггевеена, подобны звездам, отраженным ночью в вод зерцале…». Дальше не помню.
Рина побледнела.
– Один красный, вторая белая. Склеить вас – получим ривийский герб. – Квартирмистр захлопнула сундучок. – Пурпуровец растет, где тепло и темно, влажно и вонюче. Особенно любимы им канализационные стоки больших городов, которых у нас под рукой, увы, нет, но неподалеку, в яру, находятся развалины эльфьей усадьбы. Такая гордая и гигиеничная раса не могла идти против своей природы и чаще всего прокладывала в своих архитектурных чудесах водопроводы. На вашем месте я бы начала поиски с тех мест. Попадете туда, идя вдоль ручья. Прошу подписи.
Фалько поставил крестик в книге. Рина сделала то же самое.
– Теперь эликсир. До дна. Фалько, я сказала – до дна. Так, хорошо, пустые бутылки – сюда. Эликсир действует моментально. Сейчас проверим, не был ли застоявшимся. Так уж складывается, что я знаю совершенный метод.
Квартирмистр вышла из‑за стола, потирая руки.

* * *

Массируя все еще побаливающую грудь, Рина глянула на Фалько: тот продолжал прикрывать пах – с того момента, как квартирмистр проверила, сумеет ли он говорить.
– Что таращишься? – фыркнул он телепатически, продираясь сквозь кусты шиповника.
– Потому что ты ходишь смешнее, чем обычно.
– Как там было? Глаза твои, о господин из Роггевеена, подобны звездам…
– Сейчас ударю огненным сигилем.
– И тогда Меригольд никогда не возьмет тебя в ученицы. Она меня любит, знаешь? Я каждое утро обихаживаю ее коня. Так она всегда спросит о чем‑то, поговорит. Не такая уж она и напыщенная, как прочие чародейки.
– И все же ты предпочитаешь скеллигскую потаскуху.
– А тебе что, завидно?
– Насчет этого? Да у меня, скорее, пурпуровец вырастет.
– Лучше скажи, когда ты спросишь Меригольд. Это ведь очевидно, что она согласится. Кто бы не захотел такую маленькую отличницу, как ты?
– Не твое собачье дело. Спрошу, когда захочу.
– Только бы захотела. По лагерю ходят слухи…
– Ходят с тех пор, как мы пересекли Мехунские леса.
– Твое дело.
Фалько сбежал по склону над потоком. Рина, хмурая, словно грозовая туча, наступала ему на пятки. Не была уверена, захочет ли прославленная чародейка принять в обучение обозную служку, которую ей и в помощь‑то дали лишь из‑за отсутствия настоящей адептки. Ведь даже сейчас, в то время как другие ученицы пребывали подле своих метресс, готовя важные заклинания, ей приходится шляться по оврагам в обществе этого балбеса…
– Ты ведь знаешь, что я тебя слышу?
– А и слышь себе, какое мне дело? Ай! Повнимательней с ветками. Я почти по лицу получила.
– Помолчишь?
– Да я ведь не говорю! Только думаю!
– Слишком громко. Это меня рассредотачивает. А если нам приказали пить эликсир, значит, в окрестностях – опасно, и нужно сохранять бдительность. Зараза.
– Что случилось?
– Тропинка закончилась, придется войти в воду. Осторожней, камни скользкие.
– Фалько?
– Чего?
– Ты правда думаешь, что она согласится?
– Меригольд? Ага, думаю.
– Но почему?
– Потому что ты подходишь. И нет никакого значения, что ты там сама думаешь. Подходишь – и все тут.
– Что ты можешь об этом знать?
– А и ничего. Но знаю кое‑что, чего не знаешь ты. Подумать?
– Подумать.
– Магический Корпус сколотили на скорую руку, когда чародеи влезли в эту военную чехарду. Да ты и сама знаешь, как оно было. Достаточно было отличать молочай от ломи‑меча, знать, отчего может случиться понос, а отчего – запор, и все, добро пожаловать в МК. В награду получаешь кафтан с символом глаза и можешь служить благородным магам, облегчая им, как выразился мой офицер‑вербовщик, «сосуществование с нормальными солдатами». Оттого в МК полно сыновей и дочерей травниц, знахарей, бродячего люда, фокусников, артистов или просто бродяг, которые при использовании магии не срут в штаны и не бегут, где рак свистит. То есть – нас, – Фалько ткнул себя пальцем в грудь. – Ну, и есть еще и ты.
– И чем же я?..
– Сиди тихо, сейчас я думаю. Есть еще ты. Соплячка с прекрасной памятью, с магическим талантом, но с одним – но огромным – недостатком. Отсутствием уверенности в себе.
– Чушь.
– Не‑а, истинная правда. Все знают, что ты не станешь после войны лечить чирьи в обмен на курицу или мешок зерна. Нет, ты станешь чародейкой. Трисс Меригольд из Марибора возьмет тебя под свое крыло, поместит в Аретузу или куда там решит, и превратит тебя в настоящую магичку из истинного сказания.
Рина задумалась над таким сценарием, и были это мысли приятные. Фалько слегка улыбнулся и не стал комментировать. Наконец она взглянула на него.
– А ты?
– А что я?
– Что ты станешь делать после войны?
– Помогать отцу в купеческом бизнесе. Отправлюсь на тракт и на тракте проведу остаток жизни. Как знать, может, однажды проведаю Аретузу или Марибор.
– А не хотел бы заняться чем‑то другим?
– Чем?
– Чем‑то большим.
– Всякий бы хотел. Но чтобы хотеть чего‑то не впустую, нужно сперва это уметь, а что умею я? Мечом машу лишь чтобы самому не покалечиться, разбираюсь в лошадях и хорошо считаю. И все.
– И читаешь.
– Но слабо. Только чтобы разбираться в счетной книге. И что, думаешь, меня в Бан Ард возьмут? Нет, когда осядет пыль и восстановят граничные столпы, усядусь на козлах купеческого фургона. Потому что именно это мне и писано.
– Ха, тогда я поеду с тобой.
– Но я не хочу, чтобы ты ехала со мной.
– Хочешь, я слышу твои мысли. И не только этого от меня хочешь. Эй, свинья!
– Темерские лилии… цинтрийские львы… реданский орел…
– Поздно, я все видела. Вот же ты свин!

* * *

Белоснежные руины замка выглядели как гнилой зуб. Некогда это наверняка был очень красивый зуб, с мощной стеной и увенчанными зубцами башнями. Теперь же осталась только пара фрагментов стен, а остатки мерлонов, украшенных резными листьями, валялись на земле, зарастая плющом.
Фалько присел и заглянул в высохший ров, окружавший руины.
– И правда, что‑то под этим замком должно быть, потому что внизу – решетка, а выше – сточная труба, причем весьма захламленная.
– Моста нет, – заметила Рина, снимая с рукава принесенный от реки репей.
– Странно, если бы был. Они его не из камня строили.
– Тогда как мы доберемся внутрь?
– Пока не доберемся. Просто спустимся в ров. Вон, есть дикая тропа, наверняка после дождя внизу собирается вода, а животные спускаются на водопой. Проверим решетку и, если сумеем, попытаемся добраться до сливов.
Ров только на первый взгляд казался сухим. Внизу оказалось, что в нем полно грязи. Рина провалилась почти по колени. Фалько, невзирая на протесты, взял ее на руки и перенес через топкое место. Она пыталась не думать о том, как сильно ей это понравилось.
Решетка была типичной для эльфского ремесла. Прутья фигурно выгнуты, в соединениях – украшены цветочными мотивами. На них не было и следа ржавчины.
– Невероятно, – Фалько покачал головой.
– Что?
– Тут, похоже, стекали эльфские отходы, а они украшали это место листиками и цветочками. Просто невероятно.
Несмотря на листики и цветочки, решетка оказалась солидной. Металл не поддавался рывкам ни двух, ни четырех рук, ничего не дали и попытки поддеть прутья бревном, как и проклятия в адрес эльфских кузнецов.
– Жаль, выглядело обещающе, – Фалько вытер пот со лба. – Ну ничего, вон сточная труба. Невысоко, всего‑то пару сажень. Влезай мне на плечи, идешь первой. Если упадешь, я тебя подхвачу.
– Пф, я не упаду.
– В Мехунских лесах ты говорила так же – и подвернула щиколотку.
– Там было темно. Непросто карабкаться и светить себе сигилем.
– Влезай, не мудри.
Побеги плюща облегчили подъем. Добравшись до стока, Рина активировала вытатуированный на ладони сигиль и посветила внутрь трубы.
– И как оно выглядит?
– Тесно. Ты тут не поместишься. К тому же воняет, как старые портянки.
– Хватай веревку и обвяжись в поясе. Если застрянешь – дерни три раза, я тебя вытяну.
– Вот вроде бы я и сама до этого не додумалась! Ладно, иду.
Едва только она вошла в трубу – ее обсели пауки.

* * *

– Фу‑у‑у‑у!
Метресса прервала рассказ и приподняла брови. Цирия сжалась в кресле. Чародейка поглядела на нее, потом улыбнулась высокомерно и сказала:
– Арахнофобия.
Выколдовала птицееда и позволила ему ходить по своему платью. Цербер даже головы не приподнял, когда паук сошел ему на спину.
– Чародейка не может испытывать отвращение ни к чему. Насекомые, мутации, болезни, фекалии, консервированные зародыши – это наша повседневность. Йеннефер из Венгерберга говорила, что чародейкой она стала в тот день, когда в лаборатории впервые не заблевала себе тапочки.
Цирия подтянула под себя ноги, когда паук перепрыгнул на пол и двинулся в ее сторону. Метресса возвела очи горе́ и развеяла иллюзию.
– Меня искушает идея превратить твой стул во что‑нибудь волосатое. Но, может, позже. Сперва иди на кухню и принеси мне наливки. Не хочу портить рассказ пересохшим горлом. Тем более что дальнейшая часть должна тебе понравиться. Ну, вперед, быстренько.

* * *

– Я добралась до колодца.
– Нашла что‑то?
– Кроме плесени и навязчивого паутинника, который укусил меня в сигиль? Ничего.
– Паутинника?
– Это такой паук.
– Ты что, никогда не можешь называть вещи по имени?
– У вещей есть разные имена. Если бы ты немного почитал…
– …то был бы таким же премудрым, как и ты. Ладно, что дальше?
– Дальше – я хочу отсюда выйти. Сток был глупой идеей, ведет прямо к колодцу. Мы могли бы сразу поискать в руинах вход в подвалы, и теперь так и сделаем. Но сперва придержи веревку, я опущусь в колодец и проверю, не растет ли что там. Когда буду внизу, то отвяжу веревку, а ты ее свернешь. А потом – марш наверх, к колодцу в замке, вытянешь меня оттуда. Только быстро, я не хочу сидеть тут целую вечность.
– Ты там повнимательней.
– Спасибо, что обо мне переживаешь.
Оказавшись на дне, Рина развязала веревку и дернула три раза. Та сразу же поползла наверх и исчезла в трубе. Она же осмотрелась.
Обмуровка, шершавая, влажная и чуть освещенная, имела идеальные условия для вегетации, и Рина почти сразу, ковыряясь ножиком между камнями, нашла несколько интересных разновидностей плесени. Но не ту, которая была ей нужна.
Оперлась на обмуровку и закусила губу. Если в ходящих по лагерю сплетнях есть хотя бы зерно истины, она была нужна метрессе как никогда ранее. Тем временем она копошилась в позабытом эльфском колодце. Хватит и нескольких часов ее отсутствия, чтобы Корпус направил на ее место кого‑то другого. Кого‑то, кто больше испортит, чем поможет.
Уже одна мысль, что чьи‑то лапы будут рыться в карманах и записях Трисс Меригольд, подавать ей ингредиенты, придерживать бутылочки и скляночки с эликсирами, подняла в Рине волну горячего гнева. Естественно, она понимала, что сейчас выполняет поручение чародейки, но это было глупое задание, а глупыми заданиями должны заниматься другие. У нее не было времени на такие вещи. Умела куда больше и заслужила свои сигили. Не была просто служанкой, которую посылают чистить навоз на конюшню. Метресса воспринимала ее почти как адептку. Учила, тренировала с первого ее дня службы…
Она стиснула кулаки и глубоко вздохнула.
«Возьми себя в руки, просто возьми себя в руки».
Она надеялась, что Фалько этого не слышит. Телепатическая передача действует на небольшой дистанции, а вот уже какое‑то время она не слышала мыслей юноши. Уселась на дне, прикрыла глаза и попыталась успокоиться.
Наконец Фалько появился вверху колодца.
– Ты там не уснула?
– Давай веревку!
– Уже, уже. Осторожно с головой. Держишь? Ну – р‑раз!
Фалько был сильным для своих шестнадцати лет, Рина убеждалась в этом не раз, хотя бы и сегодня во рву. Двум рывками подтянул ее на сажень. А потом вдруг перестал тянуть.
– Что там?
– Тихо! Я что‑то услышал!
– Вытягивай меня! Быстро!
– Тихо, я сказал!
Какой‑то предмет упал в колодец, отрикошетил от стенки и полетел вниз. Рина провела его взглядом и узнала стрелу от арбалета.
– Черные! – мысли Фалько были холодными, словно сталь. – Портал!
Она не задумывалась даже на миг. Спрыгнула на дно, закатала рукава и сложила руки так, чтобы вытатуированные на предплечьях сигили сложились в мандалу. Мысленно выкрикнула активизирующую формулу.
Портал появился на стене колодца. Быстро обретал форму и цвет. Рина приготовилась, прикрыла глаза, заткнула уши и сделала шаг в его сторону.
Почувствовала сотрясение.
Дно колодца под ней провалилось.
И погребло живьем.

* * *

Когда она очнулась, во рту был песок.
Мягкий, мелкий, холодный. Не такой, как в колодце. Речной.
Она выплюнула его и открыла глаза – как оказалось, те тоже были в песке. Хотела уже их протереть, но поняла, что не может двинуться с места. Пришлось довольствоваться морганием. Морганием и слезами.
Наконец веки очистились настолько, чтобы она смогла осмотреться. Увидела в окружающем ее мраке немного. Даже то, что ее сдерживало, было непросто распознать. Чувствовала себя словно накрытой одеялом, только это было странное одеяло, клейкое. Сумела повернуть ладонь сигилем наружу. Сияние татуировки проникло сквозь узы, но было слишком слабым. Сигиль, должно быть, разрядился. Что ж, придется воспользоваться другим. Ага, сразу стало лучше.
Клейкое одеяло оказалось какой‑то мазью, покрывавшей ее с ног до головы. Было плотным, но растягивающимся. Прижимало ее к чему‑то твердому и холодному. Должно быть, к скале.
– Фалько!
Ничего.
– Фалько, ты где?!
Тишина.
– Где я?
Услышала плеск, подобный удару бобровым хвостом. Значит, темнота и вода. Подземное озеро? Залитая пещера? Еще один всплеск. И еще один.
Нет, это был не хвост. Это было нечто, бродящее в воде.
Что‑то неподалеку.
И, пожалуй, большое.
Она начала дергаться. Не думала, что это что‑то даст – некоторое время она и вообще ни о чем не думала, – но что ей оставалось? В конце концов она сдалась.
Еще один всплеск, а потом что‑то новое: шелесты.
Рина стиснула кулаки и поняла, что руки движутся чуть свободней.
Задергалась, но на этот раз менее хаотично. И наконец сумела освободить одну руку. Правда, только до локтя, но и этого хватило, чтобы дотянуться до ножа. Пошло хорошо. Скоро и вторая рука сделалась свободной; потом и туловище.
Шелест, плески, снова шелест.
Она резала и дергала, пока пот, несмотря на холод, не выступил на лбу. Наконец освободила ноги и отпала от скалы. Хлюпнулась в воду. Ледяную. Нырнула, присвечивая себе сигилями.
Было не глубже сажени, может – чуть больше. Выбирая направление вслепую, она немного проплыла и наткнулась на мель. Выставила наружу голову. Сжала кулак с сигилем посильнее и, присвечивая тем, что послабее, отважилась оглянуться.
Скала, на которой она очнулась, оказалась сталагнатом. Остатки мази все еще свисали с него. Рина, естественно, уже понимала, что это было. Ей вовсе не было нужды знать магические книги и исследования, чтобы догадаться, что именно живет во мраке пещеры. Потому ее не удивило, когда сталагнат обхватили две волосатые лапы.
Удивил ее разве что их размер.
Хотя каждая мышца кричала о бегстве, она знала, что не может двигаться. В это время лапы исследовали колонну. Наконец исчезли. Потом в темноте послышалось еще несколько всплесков и шелестов – а потом установилась тишина.
Рина не дала себя обмануть. Стояла по шею в воде и, если не считать стука зубов, не шевелилась. Потому что это была ловушка. Охотник отнюдь не ушел, он таился там, за колонной, ждал, пока жертва себя выдаст. Он не был глуп.
Плеск, шелест, плеск, шелест…
Все тише и тише. Все дальше.
Она начала дрожать: плохой знак. Знала, что должна немедленно выйти из воды и согреться. Не могла ждать головокружения, дезориентации, не могла ждать чувства сонливости. Сделала глупость, когда, не подумав, нырнула. Сперва нужно было использовать защитный сигиль.
Она выставила ладонь над водой и принялась осматриваться. Увидела несколько песчаных отмелей. Посредине одной из них вырастал одинокий, сглаженный сталагмит. Направилась в его сторону, не обращая внимания на то, что тот покрыт знакомой липкой мазью. Самое важное – выбраться из воды.
Только когда она вышла на песок, заметила скелет. До половины засыпанный, покрытый липкими сплетениями, тот сидел, опершись о камень. Недолго думая, она ухватила скелет за руку и вырвала ее из сустава вместе с рукавом. Материя расползалась в руках, но некогда это был хорошего качества кафтан, к тому же утыканный шипами. Она отломила предплечье и обмотала рукав вокруг головки кости. Как можно быстрее открыла черную звезду на внутренней стороне запястья.
Приложила факел к татуировке и подумала формулу.
Огонь занялся моментально и принялся пожирать старые тряпки. Рина воткнула факел в песок и быстро соорудила еще один. Одновременно проверила, сойдут ли клейкие волокна за топливо, и с удовлетворением поняла, что – сойдут. Уже собиралась поджечь труп, но заметила среди костей блеск металла.
Потянулась между ребрами и добыла из грудной клетки скелета серебряную цепочку с медальоном. Подвеска принялась вибрировать, едва она положила ее на ладонь. Изображала она словно бы птицу, может орла, а может…
Это не орел, это грифон.
Заглянула в пустые глазницы мертвеца.
Много бы отдала, чтобы увидеть то, что некогда в них было.

* * *

Она пряталась в темноте, погрузившись в воду по нос. От холода ее спасал предпоследний сигиль. Квартирмистр была права: татуировка не действовала в полную силу. Явно следовало попросить магичку ее подправить.
Но сперва нужно было отсюда сбежать.
К счастью, у нее был помощник. Горящий скелет давал достаточно света, чтобы оглядеть пещеру. Она заметила даже отверстие в потолке, явно ведущее в колодец. Не помнила самого падения, но ее это не удивляло. Отверстие было высоко. Если она вылетела оттуда и ударилась о воду, то ей повезло отделаться лишь легкой амнезией.
Рина ждала.
Обитатель грота пока что прятался. Мог быть под водой. Несколько видов рода Arachnida обладали способностью к нырянию. Но Рина знала, что тепло привлечет его. Пока что огонь оставался достаточно сильным, пока что – отпугивал.
Она была права. Когда пламень начал угасать, неподалеку от трупа вынырнула туша, украшенная характерными белыми полосами.
Dolomedes fimbriatus, семейство Pisauridae, узнала она. Сорок четвертая страница «Редких видов болотной фауны» Талегия из Корво.
Редкий вид, наверняка не отдавая отчета в своей редкости, вышел на отмель. Если не считать коричневатой головогруди, был зеленым, что в комбинации с черными шипами на лапах делало его похожим на ходячий кактус.
И он был гигантским.
Не спуская взгляда с чудовища, Рина двинулась краем озерца в направлении, откуда паук прибыл. Судя по размерам, болотник – как на общем языке звали этого монстра – охотился главным образом на крупных млекопитающих, а из рыб не брезговал разве что сомом. В пещере у него было логово, а из логова – должен был как‑то выходить. Достаточно просто этот выход найти.
Она рассчитывала на течение. Оно не было сильным, но она его ощущала. Похоже, озерцо было не озерцом, а ответвлением подземной реки.
Прежде чем пламя угасло, она подплыла к затянутой паутиной стене. Вонь висящих на ней разлагающихся жертв ударила в нос, почти погрузив под воду. Она нахмурилась.
«Вид этот ловцов сетей не плетет, охотится активно, жертвы пожирает, пред тем спутавши их…»
Представила, что в этой ситуации сказал бы Фалько: «Похоже, экземпляр этот сети плетет и делает запасы. Как знать, может, потому‑то он и спасся. Остальные… доломедесы… или как там они называются, должны бы брать с него пример. А ты, благородная госпожа, должна заткнуться и поплыть как можно быстрее, потому что сейчас сама попадешь в паучью кладовку».
Совет был хорошим. Особенно учитывая, что милсдарь доломедес, когда погасло пламя, принялся исследовать обугленные кости. Но это не могло продолжаться вечно. Рина понимала, насколько обманчивы сонные движения паука, понимала, что чудовище настигло бы ее мгновенно, если бы только заметило.
Течение ускорилось. Она отважилась выставить ладонь с сигилем над водой и быстро прикинула, в каком направлении нужно плыть. Увидела щель между сталагмитами, над которой висела спутанная полутуша медведя.
Плеск, шелест, плеск. Плеск, шелест, плеск.
Она не запаниковала. Потянулась к сумке, вынула украденный у скелета череп и с размаху швырнула им в глубь пещеры.
Плеск!
Паук бросился в ту сторону.
Она вдохнула побольше воздуха и нырнула в щель. Ножиком перерезала несколько преграждающих путь волокон паутины и поплыла, освещая дорогу сигилем.
Не оглядывалась.

* * *

Легкие заставили ее всплыть. Вынырнула рядом с потолком, набрала воздуха и снова нырнула, уступая все более быстрому течению. Вода превратила ее в безвольную куколку: пыталась разбить о скалу, бросала то вверх, то вниз, заставляла отираться о стены.
А потом все прекратилось. Течение замедлилось, и появился свет.
Рина оттолкнулась от дна.

* * *

Она ошиблась. Это был еще не конец.
Вынырнула в овраге, которым текла река. Отвесные стены, густо оплетенные паутиной, устремлялись в небо. Она поняла, что только теперь и попала в настоящую кладовку. Потому что то, что висело в гроте, было лишь останками.
Здесь паутина была огромна, а обмотанных ею жертв – десятки.
Она встала, когда начала отираться о дно, отбросила с лица волосы. Знала, что должна бежать, но не могла заставить ноги двигаться.
Смотрела на паутину.

* * *

Рина служила в армии, неоднократно бывала в полевом госпитале, видела немало ран и трупов.
Но чего‑то подобного – не видела никогда.
В паутине висели люди.
Тела разной степени искалеченности главным образом принадлежали солдатам. Она узнала цвета темерийские, реданские, нильфгаардские. Миновала безногого скеллигийца с рыжей бородой. Рядом с тем висел разорванный напополам рыцарь, на чьем гербе был медведь с синей девицей на спине. Кроме солдат, здесь было несколько купцов и селян. Мужчины и женщины.
И дети.
Висящий в паутине между стенами мальчишка лет десяти скалился улыбкой без челюсти; прилепленная вверх ногами девочка смотрела остекленевшими глазами, в которых гас страх. Рыжеволосая девушка свисала над самой водой в позе вздернутого на дыбу преступника.
Рина споткнулась и свалилась в воду, захлебнувшись.
Когда же вынырнула, даже не поняла, что плачет.
Уселась и решила, что никуда не пойдет.
И тогда почувствовала на себе взгляд.
Множества глаз.

* * *

– Не кривись, девушка, – голос метрессы казался еще более хриплым. – Это не были глаза паука. Хотела бы я, чтобы они были ими. Это были человеческие глаза.

* * *

Хуже всего был безногий скеллигиец.
Каким чудом он все еще оставался жив, она и понятия не имела. Может, паучьи нити подействовали как жгуты, а может – заклеили раны. В любом случае он оставался жив и орал. Не от боли. Нет, он хотел топор. Топор и щит. Хотел убить «этого волосатого сучьего сына», который похитил его с поля боя, отбирая шанс смерти рядом с товарищами.
Кричал также и селянин, которому паутина залепила глаза. Непонятно и неразборчиво. Парень в возрасте Фалько просил о быстрой смерти, а рядом молилась женщина.
Из живых молчала только рыжеволосая девушка, свисавшая в позе висящего на дыбе преступника. Просто смотрела. Светлыми глазами серны. Смирившись.
Рина вынула нож и направилась в ее сторону. Девушка взглянула на клинок, а потом в глубь ущелья, в направлении паучьего лежбища. Печально улыбнулась и подняла подбородок, открывая шею.
Нет!
Паутина тут была твердой, куда тверже, чем свежие волокна в пещере. Когда болотник вынырнул из воды, Рина работала только над второй рукой девушки. Знала, что не успеет.
Успела.
Потому что паук не напал. Вместо этого поднялся на дыбы и вынул из паутины молящуюся женщину. К ее счастью, начал с головы. Когда закончил, рыжеволосая была уже свободна. Увы, не могла и на ногах держаться, не то что идти. А потому Рина обхватила ее за талию и вела за собой.
Паук тем временем совершенно не спешил. Медленно, короткими шажками, пересекал ущелье. Стоящее в зените солнце отражалось от его мокрого тела, а лапы, заканчивающиеся коготками, проверяли состояние дна.
Добравшись до конца ущелья, Рина поняла, отчего паук не спешил.
Ущелье заканчивалось пропастью. Речка тут превращалась в водопад, разбиваясь о многочисленные и острые, словно бритва, скалы.
У них был только один выбор.
Прыгнули, держась за руки.

* * *

Выжила она только благодаря сигилю.
Ударилась о воду боком, чудом разминувшись со скалами. Горячая вспышка в животе подсказала ей, что сигиль сломался, но задание свое выполнил.
Энергия падения отправила ее на самое дно, в выбитую под водопадом яму. Она забила ногами, оттолкнулась и выплыла. Осмотрелась, но рыжеволосой на поверхности не было. Нырнула – и нашла потерю. Глубоко, между скалами, сражающуюся с водорослями. Подплыла и помогла. Общими усилиями они вынырнули на поверхность.
На берегу их ждал паук.
Сидел на гальке, сосредоточенный на разрывании жвалами куска мяса. Рина предпочитала не знать, что это был за кусок. Судорожно думала, но ничего не приходило в голову…
– Успокойся.
– Фалько!
– Не выходите из воды, пока я не скажу. Спрячьтесь за скалами.
– Где ты?
– Видишь березы на берегу?
– Ага.
– Ну так я не там, я за тополем.
– Фалько, сейчас не время…
– Я же сказал: успокойся. Пока она жрет, вам ничего не грозит. У тебя осталась еще какая‑то магия?
– Один сигиль, звезда.
– Плохо, из воды не прицелишься. Но не боись, у меня – полный комплект. Хватит с головой.
– Ты что, ошалел?! Ты видел, какая это скотина?!
– Наверняка – самка. Уж кто‑кто, а такая начитанная девушка, как ты, должна была бы догадаться. Ведь только самки и вырастают настолько большими.
– Что не меняет факта! Не знаю, как ты можешь быть настолько спокойным!
– Могу. И все потому, что в этот один‑единственный раз знаю больше тебя.
– И что же ты знаешь?
– Просто сиди в воде и смотри.
Фалько вышел из‑за тополя. Меч его был спрятан, рукава – подвернуты. Посмотрел на паучиху и выломал палицу, словно готовился к трактирной драке. Скалился при этом, словно последний дурак.
– Ты дурень! Она тебя сейчас…
– Говорю же: смотри.
Решительным шагом направился к чудовищу, по дороге сорвал травинку, сунул себе в рот. Рина с нарастающим страхом глядела на эту клоунаду. Наконец решила, что не станет смотреть. Удостоверилась, что рыжеволосая не утонет, что держится за скалы, подплыла к берегу.
Фалько посмотрел в ее сторону. Лицо его было серьезным.
– Рина, я не шучу! Не смей мне мешать!
– Но…
Все равно было поздно.
Фалько вышел вперед, поднял окатыш и метнул в тварь. Камень отскочил от лоснящегося тела, упал в воду. Паучиха оставила обгрызенный кусок мяса, развернулась и замерла.
Тем временем Фалько широко раскинул руки и…
Свалился на спину, словно ударенный молнией.
Паучиха, вместо того чтобы прыгнуть, подошла медленно, словно раздумывая. Встала над парнем и обняла его лапами. Почти ласково.
Потом все случилось быстро.
Фалько скрестил руки в запястьях и активировал черные звезды.
Двойной поток магического огня ударил чудовище прямо в морду. В воздухе повисла вонь сожженных волос и хитина, по крайней мере одна из четырех пар глаз взорвалась и вытекла.
Но этого хватило.
Паучиха отпустила Фалько, одним прыжком одолела водопад и исчезла в ущелье. Парень уселся, потер запястья и безголосо захохотал.

* * *

– Откуда ты знал, что она тебе ничего не сделает?
Он посмотрел на Рину свысока.
– Несколько лет назад мы с отцом повстречали на тракте ведьмака. Взамен на эскорт, мы предложили ему еду и питье. Когда он выпил, то стал нас развлекать ведмачьими рассказами. Между прочими, об арахниде, которого он выгнал из подвалов под замком какого‑то герцога. Это была короткая история. Звучала примерно так: «Чем больше паук, тем быстрее убегает от огня. Хватит просто немного его припечь».
– Но она могла тебя сперва разорвать или замотать.
– Пауки всегда сперва кусают, – он поднял кафтан, открывая красные следы на животе. – А у меня был сигиль.
– Ерунда, вовсе не всегда.
– Всегда.
– Если бы так было, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.
– Ты хочешь сказать…
– Хочу. Впрочем, можешь проведать паучье логово. Там были и живые, – Рина взглянула в сторону берез, рядом с которыми оставила рыжеволосую. – Она там была.
Фалько тоже взглянул в сторону березняка. Побледнел, но старался держать фасон. Сменил тему.
– Интересно, кто это. Говорила о себе?
– Ни словечка. Что, в общем‑то, не странно. Переживи кто столько, сколько она, тоже позабыл бы, как говорить.
– Хм, тогда что с ней делать? В лагерь же мы ее не возьмем. Портал…
– Нет уже портала. Я использовала в колодце, забыл?
– Проклятие, и правда. Плохо, потому что в окрестностях есть Черные. В руинах я повстречал одного, – похлопал по мечу. – А они как опята: где один, там и целая куча.
– Хотя бы поэтому не можем ее здесь оставить.
– Да ладно тебе. Ее и так бы не впустили в лагерь, а даже если и – то сразу бы началось. Помнишь, что разведка сделала с теми детишками на болотах?
Она помнила. Слишком хорошо помнила.
– Пошли, попытаемся ей это как‑то объяснить.
Пошли, но девушки не нашли. Только мокрые отпечатки ног и несколько волокон паутины. Рина закусила губу и посмотрела в глубь леса. Фалько покачал головой.
– Брось, мы должны возвращаться.
Она насупилась.
– Ладно тебе. Выше нос! – открыл сумку. – У меня кое‑что для тебя есть.
– О‑о‑о! Где ты это нашел?
– В подвале под руинами, когда тебя искал. Везде росло. Тебе хватит?
– Еще и останется, – Рина потянулась к своей сумке. – У меня тоже есть кое‑что для тебя. Награда за то, что прогнал чудовище.
– Ого, чудненько. Это орел?
– Грифон.

* * *

Метресса замолчала, всматриваясь в огонек ближайшей свечки.
Цирия ждала. Чувствовала, что это еще не конец рассказа.
Наконец чародейка прикоснулась к шее и вынула из‑под платья медальон, из‑за которого и получила свое прозвище. Медальон завибрировал, когда она дотронулась им до шрама на щеке.
– На следующий день оказалось, что в циркулирующих по лагерю слухах было побольше, чем просто зерно истины.

* * *

Гремело, несмотря на чистое небо.
Фалько покачнулся, входя в палатку. Собственно, ввалился внутрь. Рина сорвалась со стула, подбежала его придержать.
– Ты как?
Он выпрямился, покачал головой. Был жутко бледным.
– Нормально, это все ковер. Сколько сюда ни вхожу, спотыкаюсь о ковер.
– Точно?
– Точно.
Рина бы поверила, когда бы не темные пятна на кафтане и не сажа на его лице.
А они – были.
– Что… Что это?
– Это? От эликсира. От того красного, что просила метресса. Флакон был треснувшим, я измазался, ничего серьезного.
Открыл сумку.
– Пакуй. На этот раз Альзур и Барьер.
– Барьера уже нет. Альзур остался один.
– Нормально. Те черные тоже дай.
– Расщелину?
– Неважно, как зовутся. Пакуй. Пригодятся.
Упаковала. Видя, как сильно трясутся его руки, помогла с застежками сумки. Предпочитала не думать, что было бы, разбей он Расщелину.
– Будь осторожен.
– Славно, что ты обо мне заботишься.
Когда выбежал, она стояла у входа и смотрел ему вслед.
Гремело, хотя небо было чистым.

* * *

Нарушая приказ метрессы, она чувствовала себя препогано.
Но не могла иначе.
Порталы, ведущие на поле боя, те, что чародеи открыли совместными усилиями посредине лагеря, выплевывали и глотали все новых и новых гонцов. Стоя в тени навеса, Рина следила за ними некоторое время. Читала по лицам и по состоянию мундиров.
И боялась все сильнее.
Миг тому ученица Литты Нейд, которая даже воду из колодца носила на пробковых котурнах, исчезла, одетая в рванину, в одном из порталов.
«Если может она, могу и я».
Рина еще раз проверила застежки сумки, в которой лежали два последних флакона Расщелины и лечебный фильтр, и прыгнула в телепорт. Сделала это вместе с гонцом, молодым парнем, которого не знала. Блеснуло, а она была уже по другую сторону.
Споткнулась обо что‑то, что лежало на земле.
Лишенный рук и ног, обугленный труп.
Парень тоже споткнулся. Полетел вперед головой. Когда вставал, его голова взорвалась.
Рина заморгала, потом до нее дошло произошедшее, и она сблевала.
Судя по состоянию травы вокруг – не первая.
Спазмы продолжались недолго, исчезли же буквально как в пословице: как отрезало. Как и дрожь в коленях, дезориентация и страх. Их место заняла надежда и железная уверенность, что все будет хорошо. Рина никогда не чувствовала себя настолько спокойно. Почти улыбалась.
Побежала тропинкой на верхушку Канюковой горы.
Первым увидел старого Горазда. Маг, чья вонючая палатка была объектом насмешек всего лагеря, стоял над пропастью. Одну руку держал над головой, второй целился куда‑то вниз. Раз за разом с чистого неба била молния, попадая в поднятую руку чародея и вылетая из другой, ударяя в котловину под взгорьем.
Дальше, ровно посредине Канюковой горы, стоял Вильгефорц из Роггевеена. Высокий, прекрасно сложенный, с закрытыми глазами и ладонями, спрятанными в рукава одежд, он излучал спокойствие. Рина захотела встать рядом с чародеем, посмотреть с горы и рассмеяться в лицо всего мира.
Может, она бы так и сделала, когда бы не вспышка зеленого света, после которой старик Горазд просто испарился, а Вильгефорц из Роггевеена покачнулся, схватился за грудь и упал.
Надежда и уверенность, что все будет хорошо, исчезли как сон золотой.
А мигом позже Канюкову гору залил жар.
Рина скорчилась за каким‑то камнем и оглянулась в сторону портала. Но портала уже не было. Не было и тропинки. На ее месте тек расплавленный камень.
Льющийся с неба огонь остановила Йеннефер из Венгенберга, черная от сажи. Слепила его в шар, крутанула над головой и послала назад. Потом выколдовала стаю воронов и улетела вместе с ними.
Рина почувствовала, как ее кто‑то хватает за руку.
– Что ты здесь делаешь?! – Фалько крикнул ей это прямо в ухо. – Возвращайся в портал!
– Портала нет!
Выглядел он страшно. С мечом в руках, покрытый пеплом и брызгами крови.
Она потянулась в сумку, нащупала флакон с фильтром.
– Ты ранен…
– Нет. Это кровь метрессы.
Рина побледнела. Фалько понял и покачал головой.
– Коралл.
В этом единственном слове было нечто жуткое. Литта Нейд не позволяла членам Корпуса использовать свой псевдоним.
– Послушай меня, – Фалько втиснул Рину в углубление между скалами. – По другую сторону горы есть еще один телепорт. Мы должны бежать. Теперь, когда охранные заклинания и щиты разбиты, Черные любой ценой попытаются прорваться на холм. Идем!
– Но…
– Не глупи, ты ей не поможешь! Будешь только мешать.
Она возненавидела его за эти слова. Но послушалась.
Они побежали между осмоленными обрубками деревьев. Краем склона. Обошли вершину, затянутую дымом и огнем. Видели вспышки, слышали громы и крики. А потом все осталось позади.
Появились трупы, много трупов. Сперва всадники. По крылатым шлемам Рина узнала Черных. Лежали, нашпигованные ледяными сосульками, любимыми чарами Дагоберта из Воле. Следующие тела были сожжены, из щелей в доспехах выступали обугленные кости. Боевое заклинание горящей плоти, изобретенное Йолем из Каррераса.
Потом – более привычное. Мечи и стрелы, порубленные щиты и шлемы, выгнутые доспехи, разбросанные конские и человеческие внутренности. Пыль уже без магических отсветов и громов, с прозаичными криками умирающих и лязгом оружия.
Первым живым существом, которого они встретили, был рыцарь. Серый, как и все вокруг. У него не было левой руки, но в правой он все еще держал меч. Прошел мимо них без слова. Потом из облака пыли вынырнул бородач и попытался схватить Рину за ногу. Фалько пнул его в голову и проколол клинком.
Мигом позже присел и крикнул:
– Сигиль, защита!
Прижавшись друг к другу, они припали к земле.
Вокруг застучали копыта, песок полетел им в лицо. Рина почувствовала удар в бок, выбивший воздух из тела. Что‑то тяжелое упало неподалеку, царапало некоторое время землю, потом перестало двигаться.
Когда они встали, увидели две черных фигуры. Худая женщина и еще более худощавая девушка с мечом. На обеих была мужская одежда и капюшоны, обе были грязными от сажи. Рина скорчилась, видя, как они поднимают руки. Услышала первые слова заклинания и знала, что сигили это не отразят.
Это сделали птицы.
Туча воронов появилась ниоткуда и буквально смела женщину постарше. Девушка, что сопровождала чародейку, спаслась, упав на землю. Встала сразу, потому что Фалько не собирался давать ей время. Ударил двояко, мечом и черной звездой. Младшая магичка парировала клинок собственным. Огонь остановила барьером.
И это был конец игре.

* * *

Метресса погладила пальцем серебряный клюв грифона.
– Телекинез первой степени. Вот и все, что ей понадобилось. Он просто отлетел от нее, словно от стены. Опрокинулся, а она проткнула его мечом. На этот раз – не повезло. Не было воронов и сигилей. Была у него только четырнадцатилетняя девушка, что корчилась от страха в нескольких шагах дальше, – подняла медальон повыше. – И это.

* * *

Когда девушка двинулась в ее сторону, Рина принялась отползать. Подождала, пока чародейка поднимет меч, и вынула то, что прятала за спиной: черный пузатый флакон.
И разбила его о землю.
Отскочила, но все равно почувствовала боль. Поняла, что меч все же до нее дотянулся. Перестала видеть одним глазом, во рту почувствовала кровь.
Под девушкой разверзлась земля.
Нильфгаардская чародейка вскрикнула, отбросила оружие и попыталась выбраться из ловушки. Капюшон слетел с ее головы, рыжие волосы рассыпались по плечам, покрытое сажей лицо искривилось от страха.
Рина смотрела в светлые глаза серны: девушка была та же, та самая, которую днем раньше она спасла из паучьего логова. И не могла поверить.
А потом поверила.
И начала плакать.

* * *

Метресса спрятала медальон под платье и погладила Цербера, который некоторое время назад перебрался ей на колени. Некоторое время она посматривала на ученицу, наконец спросила:
– И что, дева моя, ты вынесла из рассказа?
Цирия отвела взгляд. Чародейка презрительно фыркнула.
– Быть может, экзаменационный вопрос немного прочистит твой ум. Кому может доверять чародейка?
– Себе и магии.
– «Избранные труды», Тиссайя де Врие, предисловие, страница пятая. Чудесно. А кому чародейка должна помогать?
– Себе и магии.
– Там же, страница шесть. То есть кое‑что ты знаешь, – метресса подергала пса за уши. – Тогда скажи теперь, отчего, находясь под действием запретного эликсира, ты пришла в библиотеку ночью?
– Потому что…
Чародейка кивнула.
– Именно. Потому что она тебе сказала, потому что ты хотела ей помочь, потому что она просила, потому что она хотела – и много других «потому что». А если я скажу тебе, что все это она выдумала? Что эликсир был частью плана, благодаря которому самая талантливая адептка замка попадет под гнев метрессы и потеряет шанс на дальнейшее обучение? И, как следствие, перестанет быть конкуренткой? Что ты на это скажешь?
Цирия опустила голову.
– Так я и думала. Но не переживай, каждая чародейка, раньше или позже, получает этот урок. Урок одиночества. И это всегда болезненный урок. Порой он даже оставляет шрамы.
Метресса махнула рукой, гася библиотечные свечи.
– А теперь уже иди и оставь меня одну. Увидимся утром.

Пшемыслав Гуль

Не будет и следа

«Этот точно не станет тосковать о ведьмаке», – подумал Градден, глядя на дородного Дравко. Мощный мясник сплюнул на землю, растер плевок сапогом и громким голосом проинформировал о своих чувствах собравшуюся под хатой солтыса толпу.
– Хорошо, что этот сукин сын свалил отсюда, собачий он хвост! Видели его? От одного взгляда на него опаршиветь можно. Да чтобы его проказа да чума взяли!
– Возьмут, не возьмут – не наше это дело, – вмешался старый Космидер. – А наше дело, чтобы на селе мир был, а тута без ведьмака не управиться…
– Ну так беги за ним, дед. А как станешь ему в пояс кланяться, так вспомни ему, что мы ноне без гроша, однако ж милсдарь ведьмак сильно б нам подмог, ежели б чудовище зарубить решил, а бабы ему за то кашу наготовят, – глумился Дравко. – Еще обещать ему можешь, что новыми гвоздями сапоги ему подобьешь…
– Умный нашелся. Откуль знаешь, что он бы не согласился? Война была: еды нетути, денег нетути, ничего нетути. В Пчелах, как на них разбойнички Каэл’вера наехали, сразу семерых кнехтов позвали, что за миску каши с приправой…
– Да ты, Космидер, это всем уже понарассказывал. Хватит уже, – включился в разговор черноволосый Нильварис, местный кузнец. – Тута не Пчелы, ведьмак – не голодный кнехт, а то, что в лесу сидит – никакой там не обосранный разбойник. Прав Дравко: для ведьмака деньги надобны. Иначе мечом тот махать не станет.
– Ага, прав, но ить надобно нам что‑то сделать. Ежели больше трупов будет, то молва пойдет, купцы приезжать перестанут, в лес не войдешь, потому как кто знает, что оттедова вылезет, – сказал до сей поры молчавший войт Гетслав. – Надобно нам ведьмака нанять, и надобно нам грош для него найти.
– Грош найти, собачий он хвост? Я могу тебе сказать, где ты его можешь поискать! В своей…
– Пасть закрой, Дравко, – зло обронил Градден.
Мясник напыжился, стиснул кулаки, но ничего не сделал. Боялся. Граддена боялись все в селе. Хотя вошел он уже в возраст, когда мужик начинает считать седые волосы, а на боках нарастает сало, все еще оставался на удивление справным, а драться умел, как никто другой. Мало из тех, кто пошел на войну с Нильфгаардом, вернулись в село, но меж ними Градден отличался и опытом, и лютостью. Говорили, что меч, с которым он редко когда расставался, получил он от самой Сладкой Ветреницы, и говорили еще, что клинок тот не единожды бой видывал и не из одного нильфгаардского горла кровь пил. Много чего говорили о Граддене, но мало что о нем знали.
– Войт верно говорит, что нельзя этого так оставить. Но ежели оренов нету, то и ведьмака не будет. Потому самим нам придется за это взяться…
– Да ты белены объелся, Градден. Как в лес войдешь, так и…
– Так и что? Вепрь выскочит? Стрыга? Леший? Хрен вы там знаете, что оно в лесу сидит, а портками трясете, как Наринка жопкой на Белетейн. Скажу, как мы сделаем. Пойду с Нильварсом в лес.
– Со мной? – кузнец явно не был в восторге от этого внезапного предложения.
– Нет, отца твоего с кладбища выкопаю да на загривок себе посажу. Да, с тобой. Ты ж нильфгаардца бил? Бил. С копьем да мечом управляться умеешь? Умеешь. А я с этим вот обучен, так вдвоем и пойдем.
– Можем всей кучей идти…
– Разве что в сортир. Ежели в лес гуртом пойдете, то только шуму наделаете, да каждый след затопчете. Сам‑друг пойду, с тобой. Поглядим, что там в лесу сидит. Как сумеем, то забьем, а ежели нет, то ноги в руки – и в село.
Селяне замолчали. С одной стороны, хотели б, чтобы кто‑то в лес пошел, поглядел, дело за них сделал. С другой стороны, знали, что нечто, что там сидит, на каждого может навести погибель – ветеран там ты или нет. Гетслав пощипывал бороду. Знал, что достаточно ему не согласиться на эту вылазку, и в лес никто не пойдет. А если даже Градден упрется, то Нильварс, по крайней мере, приказа войта послушается.
– Градден, возьми себя в руки. Пошто здоровьем‑то рисковать? Жизнь потерять хочешь?
Градден повел взглядом по всем собравшимся. Сосредоточил взгляд на Гестлаве.
– Пошто? А и скажу тебе! Потому как никто другой такого не сделает. И наверняка уж – не даром.

* * *

Парень управлялся в хате – накрывал к ужину, мешал в котелке, резал толстыми кусками темный хлеб, порой же наклонялся, чтобы почесать башку псу, что все крутился поблизости от еды, но как бы ни отворачивался мальчишка, как бы ни прятал лицо, трудно было не заметить большого синяка под глазом да треснувшей губы. Градден присмотрелся, усевшись за стол.
– Явик со своими? – спросил наконец.
Парень чуть вздрогнул, покачал головой.
– Нет, ударился просто. Не заметил, да налетел на колодезный журавль.
– Мне‑то врать нужды нету.
– Я и не вру.
– Ой ли?
Парень глянул Граддену в глаза, но отвечать не стал, лишь пожал плечами.
– Если хочешь, поговорю с молокососами.
– Это не твое дело, – начал парень, но, увидев выражение лица Граддена, догадался, что начал неправильно. – То есть… Все не так. Просто не хочу, чтобы ты это делал. Мое дело.
Градден присмотрелся к парню. Худой, неловкий, приближался он уже к тому возрасту, когда можно его и за взрослого считать: война сделала так, что возраст этот снизился. Дельный, умный, но постоянно где‑то блуждающий разумом. Впрочем, после того, что он повидал – было неудивительно. Градден, например, дивиться бы не стал.
– Подойди‑ка сюда. Покажи свою физию.
Парень подошел, мужчина внимательно осмотрел следы ударов. Что‑то холодное прошлось у него по спине при мысли о Явике и компании. В голове мелькнули жуткие картинки. Он вздохнул поглубже и провел языком по губам. «Парень прав, – подумал. – Его бой, не мой».
– До свадьбы заживет. И следа не будет. Принеси‑ка котелок, парень. Поедим.
Парень выполнил поручение и принялся накладывать еду в миски.
– Как поедим, почистим мой меч, – обронил Градден. Парень поглядел на него испытующе, а рука с половником зависла в воздухе.
– Зачем?
– А хочу так, – фыркнул Градден.
– Понимаю.
«Он не заслужил такого отношения, – подумал Градден. – Из‑за этого парень на меня рычит».
– Знаешь, что происходит, ты ведь не дурак. С Нильварсом в лес пойдем, оглядеться. Оружие понадобится.
– Понимаю.
– И все?
– Да.
Ужинать закончили в молчании.

* * *

Он шагал улицей горящего городка, чувствуя на лице дыхание пожаров. Воздух был полон черного едкого дыма, отовсюду доносился треск пламени. И крики. Те, кто мог, кричали, сколько было сил в легких, остальные только скулили, а из глоток самых слабых доносился лишь хрип. Он не останавливался. Пусть бы и хотел – не мог остановиться. Шел вперед, а улица тянулась в бесконечность. Кто‑то полз поперек дороги. Ноги не могли уже удерживать тела. Из‑под прожженной и порванной одежды виднелась почерневшая кожа. Он не знал даже, мужчина это или женщина. Впрочем, а важно ли это? Все умирали одинаково. Кто‑то позади звал его, но он не разбирал слов. Не мог обернуться, не мог оторвать взгляд от ползущего. Желудок его скручивало от запаха дерьма, горелых волос и обожженного тела. Люди были везде – начали выходить из домов, выползать из переулков, высовываться из каждого угла. Некоторые тянули следом трупы, некоторые – несли маленькие, гротескно скорченные тела детей. Почти все тянули в его сторону почерневшие руки, он чувствовал, что вот‑вот до него дотянутся, и тогда он превратится в одного из них. Волосы его вставали дыбом, сердце стучало, словно ошалевшее, но он шел дальше и не мог остановиться. Ноги несли его сами – ни за что не хотели перестать. Трупный запах окружал его плащом, а он шел дальше по улице. Знал, что в конце найдет яму с телами. И что в этой яме будет…
Мальчик. Смотрел на него. Испуганный, неуверенный ребенок протягивал в его сторону руку, но не отважился прикоснуться. Опустил ладонь.
– Тебе снова снился кошмар.
Мокрый от пота Градден обвел взглядом погруженную в полумрак комнату. Свет врывался только из нескольких щелей в ставнях. Снаружи уже наверняка рассвело. Парень принес ему кружку воды. Градден жадно выпил.

* * *

Овраг был небольшим и относительно узким. В жаркий день давал укрытие от солнечного жара, но Нильварс стократно предпочел бы жару, чем это. Везде видел следы засохшей крови – каждая ветка казалась сухим пальцем, каждый звук – сигналом приближающейся смерти, смерти с длинными когтями и с пастью, полной острых зубов. Градден присматривался к следам, удерживая пса за ошейник. Нильварсу сделалось дурно, когда волкодав принялся вылизывать один из камней, пока хозяин его не отогнал.
– Спокойно, Бес. Нил, ты видел его тело, когда его привезли в село? – спросил Градден. Нильварс отрицательно покачал головой, желая сглотнуть, но горло превратилось в сухую доску. – Жутко изуродовано, его что‑то буквально выпотрошило, старая Нилле говорит, что выжрало печень. Я ей верю… Земля тут затоптана, вряд ли мы что найдем.
Нильварс не слишком переживал из‑за этого последнего. Дышал теперь глубже, чем минуту назад, разум возвращался, сердце стучало медленнее. Оглядел овраг еще раз. Несмотря на то, что казалось ему минуту назад, крови было не так уж и много – ржавые и коричневые пятна там и сям, много стоптанной земли, словно плугом вспаханной. Он подумал о когтях, какие должны оказаться у того не пойми чего, что повстречалось с мужчиной.
– Думаешь, схватило его на шляху и отволокло сюда? – спросил неуверенно.
– Не знаю, может, и там на него напало, а он сбежал в лес, и тут‑то оно его настигло…
– Не было никаких следов у дороги.
– Мы могли их не заметить, – Градден выпрямился, потянулся так, что затрещали суставы. Нильварс не мог не удивляться, что его приятель все это время сохраняет спокойствие. – Но может быть и так, как ты говоришь. Не знаю. Похоже, плохой из меня был бы ведьмак…
– Из меня – не лучший. Я чуть в штаны не наделал от страха. Не знаю, за каким дьяволом ты меня сюда брал‑то.
– У тебя башка варит, да сила в лапах есть, а против нильфгаардцев понаучился и мечом махать.
– Андрос и Ярема тоже войну прошли.
Градден фыркнул с презрением.
– Андрос – дезертир, а Ярема обосрется, едва только что из‑за угла выскочит. Да и с думалкой у обоих… Все, я тут больше ничего не вижу. Может, ты чего приметишь?
– Ну, в следах‑то – ты ж понимаешь, нет? – сказал неуверенно Нильварс, но принялся осматриваться вокруг, искать… а чего, собственно? И сам не знал.
– В оленьих, заячьих да волчьих. Да силки поставить или шкуру снять. Но – не в таком. Не в таком, Нильварс.
– Но ведь на войне немало повидал, да? Чувствуется оно.
– Повидал. Как и каждый. И свое пережил. Как и остальные, кому повезло, – Градден сплюнул, растоптал плевок и двинулся к выходу из оврага. – Пойдем, что время терять!
Когда добрались до тракта, деревья перестали давать им укрытие, придавила жара – воздух был сух, почти неподвижен. Граддену вспомнился жар, который он чувствовал во сне. Вернулся страх, что‑то сжималось в животе. Шел плечом к плечу с Нильварсом. Кузнец что‑то говорил, но Градден не до конца понимал долетавшие до него слова. Постарался взять себя в руки.
– Твой пацан… – начал Нильварс неуверенно – когда они уже приближались к селу.
– Что с ним? – Градден взглянул на товарища с подозрением.
– Нилле говорит, что он – нильфгаардец, поскольку говорит смешно.
– И что? Всяк говорит по‑своему. Цинтрийцы – по‑своему, реданцы слова растягивают, даже селяне в западной Темерии говорят не так, как мы.
– Но Нилле сказала, парень говорит, словно нильфгаардец. А она – знает, – упирался кузнец.
– А даже если и так, то что? – Градден гневно глянул на кузнеца. – Ребенок как ребенок. Беспризорник. И важно оно, откуда?
– Не спрашивал его?
– Спрашивал. Не ответил, а мне что за дело, откуда он взялся?
– Так отчего ж ты его к себе принял?
– Иной раз, Нильварс, надобно, – ответил спокойно Градден, хоть и поднималась в нем злость на кузнеца, на старую каргу Нилле и на ее слезящиеся всевидящие глазки, на всех шепчущих за спиной поселян. – Иной раз делается нечто и не спрашивается, зачем. Потому что – нужно…

* * *

Яма с трупами. Оттуда он его вытащил. Нашли ее неподалеку от одной поляны, где одни побили других. Кто выиграл – было не понять. Впрочем, война‑то закончилась. Сражались уже только самые заядлые. Как те, после которых и осталась лишь яма с телами. Завалы закостеневших, смердящих трупов, ободранных догола оставшимися в живых, отрубленные конечности, все в засохшей крови и нечистотах. Яма, полная смерти. Помнил, как глядели на нее вчетвером или впятером, когда он вдруг заметил движение. Даже не знал, отчего, но спустился в яму и принялся переворачивать холодные вонючие тела. Потом вытащил мальчишку из ямы, а остальные смотрели. Что‑то подсказывало ему, что так нужно – что нельзя его так оставить, и он послушался этого голоса. Вытянул ребятенка из‑под завалов мертвецов и вернул его в мир живых. Так вот он это помнил.

* * *

Парень прятался за сараем Густлава. Знал, что селяне нынче в поле. Градден тоже там, вернется только вечером – наверняка сперва заглянув в корчму. В селе было спокойно. Он выглядывал Явика, Сухого и остальных, но те, похоже, помогали семьям в поле или были заняты чем‑то другим: по крайней мере нигде вокруг их не видно. Он не хотел сейчас с ними встречаться. Когда удостоверился, что ему ничего не угрожает со стороны подростков, пробрался между домами и направился в сторону леса. Миновал часовенку и погост, следя, чтобы не натолкнуться на Маттиса. Старый жрец его не любил и наверняка имел бы массу вопросов и подозрений. Впрочем, не только он. Парень знал, что как минимум половина села смотрит на него волком. Но сейчас это было неважно. Он прошел мимо последних домов. Осталась лишь изба Нилле. Старая яга наверняка сидела на веранде – из‑за этого он обошел двор с другой стороны. Когда миновал заброшенные грядки за домом, показалось, что в окне что‑то мелькнуло. Он мерзко выругался в мыслях. Видела его или нет? Теперь это не имело значения. Возврата нет. Он осмотрелся, не идет ли кто следом, еще раз глянул на окна старухиного дома, но ничего там не увидал – и направился к лесу.
Войдя меж первыми деревьями, он остановился и развернулся в сторону села. Все казалось тихим и спокойным, но на всякий случай он подождал еще немного, прежде чем двинулся вперед. В лесу царила приятная прохлада, особенно по сравнению с открытыми пространствами, на которых стояло село, однако ему это не принесло облегчения: сердце колотилось, как обезумевшее, руки дрожали – из‑за каждого звука тело покрывалось потом, а взгляд метался вокруг. Пройдя совсем немного, он добрался до подножья небольшого холма. Теперь ему показалось, будто он что‑то слышит. Парень замер, потом обернулся. Видел только деревья, листву, что колыхалась под ленивым ветром, а кроме того, не было ничего – везде царила тишина. Некоторое время он сражался с неспокойными мыслями. Пару раз глубоко вздохнул. Внимательно прислушался. Хотя ничего не заметил, полагал, что он тут не один. Немного поразмыслив, двинулся назад – не мог рисковать.

* * *

В корчме было шумно: громче, чем в последние дни. Было тут проездом несколько купцов, группа селян, что шли в город с корзинами яиц и яблок, с курами в клетках и двумя худыми коровами – и даже бродячий менестрель: уселся за одним из столов и напевал веселую песенку о дворянке со слишком буйным темпераментом, которая весело проводила время с рыцарями своего отца. Каждый из куплетов перечислял прелести и слабости очередных воинов, но описания эти ограничивались лишь одной частью их тел. Собравшиеся в зале смеялись, хлопали и покрикивали, подбрасывая певцу рифмы. На короткий миг Градден почувствовал себя, как раньше – до того, как по миру, по той его части, которую он знал, прокатилась нильфгаардская армия и отобрала у страны веселые песенки, неприличные куплеты о развязных аристократках и наполненные смехом корчмы. Он даже раз‑другой улыбнулся и пил пиво так, как пилось до войны – с легким сердцем, не думая о завтрашнем дне.
Сидящий с ним рядом Нильварс нынче был не так скор на развлечения, время от времени прихохатывал, однако Градден видел, что радость эта притворна – или что приятеля угнетают дурные мысли. Может, кузнеца еще мучило то, что он увидел в овраге, а может – тот факт, что, несмотря на столько дней, они не нашли ничего? Градден вспомнил разодранное тело, которое привезли тогда в село, и радость в его голове уступила место мыслям куда более мрачным. Он должен был напиться. Позвал Наринку, чтобы та принесла кувшин местной наливки, крепкой, словно краснолюдский отряд.
– А есть чем заплатить, Градден? – спросила девушка, отдавая ему минутой позже глиняную посудину.
– Как и всегда, – сказал он, вытягивая горсть мелких монет и кидая несколько на ладонь девушке. – Мелителе обо мне заботится, оттого и денег, и здоровья мне хватает.
– Может, она бы и обо мне позаботилась, а?
– Нужно просто правильно ее просить.
– Врун ты, Градден, каких мало. Будь оно, как говоришь, всякий в селе ходил бы золотом обвешанный. Потому как молится‑то ей всякий.
– Эх, Наринка, молиться тоже нужно уметь, – заметив конфуз на лице девушки, Градден рассмеялся. – Ладно, девуля, возвращайся к работе, не слушай старого козла.
Девица повела крутым бедром и двинулась снова в сторону приезжих. Градден проводил ее взглядом. Взглянул на погруженного в задумчивость кузнеца. Налил ему полную кружку.
– Пей, Нильварс, пей. Забудь обо всем этом.
На следующее утро в село прибежал перепуганный Явик с одним из недорослей своей банды. Они нашли в лесу разодранное тело менестреля.

* * *

Не стоило ему вчера столько пить. Не мог ни думать ясно, ни сосредоточиться. Плохо закончилось. Труп лежал всего‑то в паре десятков шагов от шляха. Везде были следы крови, а Градден не мог собраться с мыслями. Кружил в молчании и тупо рассматривал останки. Как ни странно, Нильварс был в куда лучшем состоянии. Не трясся, как днем ранее, был сосредоточен, уверен, смел.
– Куда ближе к селу, чем прошлый, – начал, дожидаясь реакции товарища. Градден только кивнул.
– И похоже, что добралась до него все та же тварь. Кто‑то что‑то знает?
– Щенки, что его нашли, говорят, что ничего не видели. Едва лишь его заметили, бросились наутек. Да и неудивительно. Я бы тоже припустил. Люди в домах попрятались, мало кто сегодня в поле выйдет.
– Откуда он вообще тут взялся?
– Чтоб я знал. Вчера ночью в корчме остались только те, кто сам выйти не смог. Космидер говорил, что видал, как певец по нужде идет, но старик вчерась перепил.
Градден был недоволен. Нильварс наверняка уже успел расспросить половину села да выяснить все в корчме, а он? Даже думать нормально не мог. А что, если были какие‑то следы? Был ли кузнец настолько внимательным, чтобы их найти? А он упился и потерял контроль. Ему сделалось дурно.
– А Улли или Наринка? Видели что‑то?
– Говорят, что когда шли спать, менестрель лежал мордой в каше и храпел во все горло, и только лютню к себе прижимал, словно полюбовницу.
Градден только кивнул и глянул на пса. Нынче оставил его привязанным к дереву, в десятке шагов от изуродованного трупа. Не хотел, чтобы Бес добрался до того, не чувствовал в себе сил, чтобы его оттягивать. Подошел неторопливо к трупу, отгоняя от того тучу мух. Запах мертвечины купно с самочувствием чуть не вывернули его наизнанку. «Возьми себя в кулак, что сталось – на расстанется. Думай».
– Выглядит совсем как тот, – начал. – Разодранный, кишками кверху…
– Не точно так же, – сказал Нильварс возбужденно. – Смотри, тот как зубами был выжран, а этот зарубленным выглядит, да и, как по мне, тут крови поболе, чем там.
Градден молча кивнул, проклиная себя за глупость. Кузнец же продолжал:
– Побольше крови‑то, видишь? – указал на темные полосы на запястье покойника. – Откуда это взялось? У того тоже такое было?
– Правду сказать, не помню, Нильварс. Но ты прав, – Градден присматривался к приятелю, а тот аж подпрыгивал от энтузиазма, словно гончая, взявшая след жертвы.
– А еще, Градден, знаешь, я в последнее время покумекал малость, да поговорил с людьми, – осторожно начал кузнец.
– И что же?
– Не пойми меня неправильно, Градден, но и мне, и остальным кажется, что твой парнишка имеет что‑то общее со всем этим.
– Это что же? Волчьи клыки, когти василиска да сердце, скверное, как старуха Нилле? Ах, нет, погоди, у моего – только молоко под носом, – произнес с издевкой Градден. – Нильварс, возьми себя в руки! Парень – как и все, может, чуть сильнее прочих затравлен, но он не глупый и не урод, да еще никакой он не траханый демонами оборотень! И не скажешь же ты, что этот задохлик сумел бы сделать нечто подобное?!
Говоря последние слова, Градден зло ткнул рукой на изуродованный труп. Нильварс взглянул на тело, но не дал сбить себя с толку.
– Ну да. Я тоже так вот себе сперва объяснял. Но походил за ним маленько…
– Ты за ним следил? – рявкнул Градден.
Нильварс сглотнул, чуть побледнел, но продолжил дрожащим от эмоций голосом.
– Так вот что скажу: бродит лесом, от остальных держится подальше, мало с кем говорит, а если и случается, то только пробормочет что, а еще то, о чем мы говорили…
– Что – нильфгаардец?
– От Черных ничего дурного не пришло и не придет.
– Да в жопу, он просто ребенок.
– А чей ребенок? Знаешь? Не знаешь. Откуда он на войне взялся? Тоже не знаешь. И что в нем сидит – тоже не знаешь.
– Но ты, похоже, знаешь.
– Не знаю, Градден, но слушай и не ворчи на меня, слушай – и дай закончить, – Нильварс со страхом глядел, как рука разъяренного Граддена словно сама по себе передвигается к рукояти меча. – Я ссориться с тобой не желаю. Но хочу свое сказать.
Градден всматривался в него с гневом, но взял себя в руки.
– Говори. Только быстро.
– Видишь ли, я это немного раскумекал. Подумай! Все это, – Нильварс указал на труп, – началось, когда ты его с войны привез.
– Чушь, чего ты такое говоришь? Мы ведь осенью сюда прибыли, а того первого после Беллетейна только нашли.
– Ну, тогда‑то мы первый труп нашли, а что с купцом, что по весне в лесах сгинул?
– А с ним что? Люди уходят, исчезают и бегут. Кто там его знает? Да в жопу это! И тебя, Нильварс, тоже!
– Погоди, это еще не все. Говорил, что дашь мне закончить. Это не с купца началось. Помнишь, что зимой было? Корову Юрцына и тех двух свиней? Мы тогда решили, что это волки. Но мне так кажется, что тогда все и началось. Что сперва животинка была, а теперь на людей перешло. И тут, и там – куча кишок и кровь. Тогда думали: волки, но теперь мне уже кажется, что совсем не волки это были.
Нильварс ждал реакции Граддена. Лицо же того изменилось – гнев исчез, мужчина казался насупленным и задумчивым. Кузнец видел, что попал в больное место, что слова его – нашли свою цель.
– Говорил я, что ты это хорошенько в голове уложил. Хорошо ты все собрал, Нил. Но оно – не доказательство, что дитенок – чудовище какое. Явик же еще живой, а после того, что он парню сделал, мы бы давно его в лесу уже отыскали. А то и нет…
– Вроде бы и так, но подумай: ребятенок‑то не дурак, понимает, что местных трогать нельзя, шум поднимется, от какого не спрятаться. А так‑то? Люди трясутся, болтают, но живут, как и раньше. Думают, в лесу что‑то сидит. И только‑то, – Нильварс вздохнул поглубже и бросился на последний штурм. – Оттого‑то я за ним и ходил. Смотрел, где он лазит. И уж поверь мне, у него словно и на затылке глаза. То и дело оглядывается, по сторонам посматривает. Но раз я его поймал, когда он в лес‑то шел, вот только, кажись, спугнул его – но дошел за ним почти до старой часовенки Мелителе на холме.
Градден вскинул голову, словно кто у него над ухом кнутом щелкнул. Побледнел.
– Градден? Что с тобой? Что происходит?! – крикнул кузнец, заметив, как тот изменился в лице.
– Хорошо ты сделал, Нил. Очень хорошо. Знал я, что тебя на кривой козе не объедешь, но чтобы так… Есть у тебя голова на плечах, человече, – сказал Градден, проводя языком по губам. Потом положил ладонь на рукоять меча.

* * *

Градден и его пес бежали склоном холма.
«Проклятый мальчишка, чтоб его чума взяла. Когда его, сукина сына, достану, нож в брюхо всажу! Пусть сдохнет. Неблагодарная скотина. Я ему дом дал, жратвой кормлю. Чтоб его! Из ямы с трупами достал, а сейчас – что? Откуда он узнал? За мной шел? Значит, видел. Высмотрел шкатулку, иначе бы ее не стал искать. Неосторожный я был, неосторожный. Чтоб его проказа пожрала. Сукин сын. Все золото! Пусть только достану его – закончит как Нильварс. Нет! Хуже закончит. Доигрался ты, козлом траханный щенок. Найду его, а когда найду – схвачу за морду да об стену! И еще раз. И еще. Сукин сын!»
Задыхающийся Градден добрался до вершины холма. На небольшом открытом пространстве, поросшем густой травой, дягилем да беленой, стояла одинокая часовенка, посвященная Мелителе. Местная легенда гласила, что деревья тут не росли из‑за магической ауры места, однако люди рассудительные говорили, что это из‑за скалы, что круто обрывалась с юга. Оттуда открывался вид на окрестности, но Градден появился тут вовсе не затем, чтобы наслаждаться видом. Пошел в сторону обрыва, где несколько скал сходилось, создавая небольшую пещерку. Пес принялся принюхиваться и махать хвостом, но Градден его отогнал. Ворча себе под нос и проклиная мальчишку, отодвинул большой камень размером с солидную буханку хлеба, открывая углубление в земле. На дне его стояла обитая металлом шкатулка. Тот факт, что она не исчезла, застиг его врасплох. Если уж парень тут был, то знает о ней. Отчего же не забрал ее? Из‑за пазухи Градден вынул небольшой мешочек. Когда принялся его развязывать, увидел, что руки его вымазаны не только землей. Вгляделся в них, словно не понимая, откуда взялись следы крови. Нильварс, Нильварс, дурак эдакий. Зачем тебе это было? Он вытер липкие от крови ладони о рубаху и вынул из мешочка небольшой ключик. Вынул шкатулку из ямы.
– Сукин сын! – замок шкатулки был поврежден. Градден ее открыл. Наполняли ее монеты – серебряные и бронзовые, но хватало и золотых, любого происхождения и формы. Мужчина загреб их ладонями и докопался до небольшого сверточка на дне – внутри было немного драгоценных камней. Монет явно было поменьше, чем в последний раз, но отчего мальчишка не взял все?

* * *

Только в сумерках, когда погасло большинство огней, он отважился подойти к селу. Стараясь, чтобы его не заметили, прокрался к своему дому. Уже издали увидел, что из‑под прикрытых ставней пробивается свет. Градден редко удивлялся, но нынешние события не укладывались в его голове. Сперва Нильварс и его непредвиденное любопытство, потом шкатулка, а теперь еще и это. Что ж, мальчишка внутри? А если так, то – почему? Ничего не выстраивалось в одно целое.
Он медленно подошел к прикрытым ставням и тщетно попытался рассмотреть что‑либо сквозь узкую щель. Одновременно прислушивался, стараясь поймать хоть какой‑то звук, что был бы свидетельством чего‑то странного, но изнутри доносились только тихие отзвуки обычных домашних дел. Внимательно осмотревшись, он вынул меч и подошел к двери. Осторожно отворил ее и вошел внутрь. Пес протиснулся рядом с ногой и побежал, помахивая хвостом, к управляющемуся у печи мальчишке. Тот почесал его за ухом, бросил на пол кусок мяса на кости, выпрямился и, сжимая в руке кочергу, смело взглянул на Граддена. Некоторое время никто из них двоих не двигался. Мужчина мерил парня взглядом, а потом затворил за собой дверь.
– Честно говоря, я не надеялся застать тебя здесь, – начал он, медленно идя в его сторону. Мальчишка крепче сжал руку на кочерге. Передвинулся так, чтобы от мужчины отделял его стол. – Я думал, что ты сбежишь.
– Я не из тех, кто убегает.
– Нет… Ты из тех, кто собирает синяки под глаз. Но поверь: нынче тебя ждет кое‑что похуже синяка.
Он снова начал медленно обходить стол, но парень перешел на другую его сторону. Градден отступил, не хотел, чтобы парень оказался слишком близко к двери.
– И как давно ты знаешь об… этом?
– Недавно. Подозревал и раньше, но не был уверен.
Градден провел языком по губам, снова сменил направление движения. Парень был настороже, сдвинулся назад, а когда проходил мимо очага, сбросил ногой стоявший там котелок. Зазвенело.
– Что меня выдало? – спросил мужчина, просчитывая шансы на то, чтобы перепрыгнуть стол и добраться до мальца.
– Губы.
– Что? – Градден замер на половине шага.
– Ты всегда облизываешься, когда чуешь кровь. Помнишь Вирдун?
Градден вспомнил серый дождевой день, бедный городок и эшафот на площади, тело, растянутое между двумя столбами, открытые, зияющие раны, прижженный бок. Смотрел тогда на него, словно загипнотизированный, пытался втянуть в ноздри запах крови, хотел подойти ближе, но знал, что должен сдерживаться. Вспомнил и облизнулся.
– Тогда‑то я и подумал, что с тобой что‑то не так, – продолжил парень. – Но полагал, что это все война, твои кошмары, что если уж ты взял меня под опеку, то ты неплохой человек. Но когда мы сюда ехали, пропадали люди. И все еще пропадают…
– И что же? Тебе никому не хотелось рассказать об этом, щенок? Не хотелось тебе вытянуть ночью нож и ткнуть во сне старину Граддена?
– А кто бы мне поверил? Твое слово против моего? И как бы оно закончилось? – ответил парень, не спуская взгляда с мужчины. – А убить тебя? Да ладно. Ты спишь, словно кот, любой шум тебя будит. Нож держишь под подушкой. Я боялся.
Не вспоминал, что несколько раз ночью вставал и, взяв нож в руку, подходил к кровати, но парализующий страх не позволял сделать чего‑то большего.
– Теперь тебе тоже стоило бы бояться.
И теперь пес, до того спокойно занимающийся костью, вскочил и принялся рычать – Градден некогда научил его ремнем, чтобы не лаял без нужды.
– Теперь уже нет нужды, – сказал парень.
Градден услышал тихий шорох за дверью. В один момент отскочил от нее, словно ошпаренный, но та, несмотря на его опасения, не отворились.
– Тихо, Бес! – раздалась решительная команда парня. Зверь умолк по приказу. – Иди сюда.
– Вижу, ты и пса перетянул на свою сторону, засранец. Уж я на тебе за это отыграюсь! – сказал Градден и добавил громче: – И на твоем приятеле тоже.
Дверь отворилась. Внутрь вошел внушительный мужчина. Градден узнал его моментально по отвратительному шраму, что уродовал лицо пришельца – тот бежал от уголка рта, через щеку, до самого уха.
– Ты, сукин сын, нанял на меня ведьмака?
– Я слышал, как оно тут делается, – спокойно сказал парень. Но на эти слова Градден только криво ухмыльнулся.
– Ты дурак, щенок. А ты, ведьмак, пошел прочь! Тут тебе работы нету. Нет тут чудовищ, нет утопцев, нет вомперов. Прочь из моего дома!
Ведьмак не отреагировал. Стоял у входа в комнату, меряя Граддена взглядом. Медленно вошел внутрь, затворяя за собой дверь.
– Я уже получил плату, трупы тоже видел, а потому поручение выполню, – сказал спокойно.
– Я уж тебе заплачу! Мальчишка украл мои деньги. А я, как видишь, – ткнул в себя, не обращая внимания, что следы крови на одежде противоречат его словам, – я не какая‑то там траханая лесная тварь!
– Скажу тебе, как я это вижу. Меня нанял местный володарь, чтобы я разобрался, что за бестия убивает его подданных на тракте. Я приехал в эти леса, в эти нищие деревеньки, а местные селяне все толкуют, что ничего не знали, не слышали ничего и что вообще – все в порядке, господин ведьмак. И мне пришлось шляться дорогами и выглядывать тварь, и тут однажды находит меня парнишка, обещает денег и рассказывает, где я чудище найду. И знаешь что? Я приехал сюда, оговоренные деньги получил, а чудовище – вот оно, передо мной. И поверь, мне нет дела, как чудовище выглядит, смердит ли речной тиной или водкой, и раскосые ли у него глаза или круглые, есть ли у него когти – или меч в руке. Мне это без разницы. Когда чудовище будет убито, в округе станет спокойно, а я получу с того приварок. Так что кажется мне, что кровь нынче тут прольется…
– И то верно, сучара. Бес, взять его!
Волкодав мигом вырвался от парня и бросился на ведьмака. Одновременно к нему прыгнул Градден, проводя удар мечом: снизу вверх, наискосок. Но ни пес, ни его хозяин не дотянулись до ведьмака. Раздался только короткий, оборвавшийся визг. Из тела пса брызнула кровь. Животное ударилось о стену и осталось лежать неподвижно.
– Бес! – крикнул парень в отчаянии.
Градден стоял, расставив ноги – ведьмак был в паре шагов перед ним. Просчитывал свои шансы – и знал, что нет у него ни единого. Мутант был нечеловечески быстр. Хотя Граддену приходилось сходиться не с одним врагом, он знал, что этот – для него последний. Вздохнул поглубже, приготовившись ударить.
– Так что, подменыш засраный? Последние слова? Свет мудрости для потомков?
Лицо ведьмака не выдавало никаких эмоций.
– Если ты ждешь от меня какого‑то остроумного ответа, то путаешь меня с кем‑то другим. Руби, не болтай ерунды.
Градден обозначил удар, после чего провел другой, который должен был поймать ведьмака врасплох.

* * *

– Собаку ты убивать не должен был. Она ни в чем не была виновата, – парень обнимал большое кудлатое тело, а по лицу его текли слезы.
– Я не хотел рисковать. Кроме того, его приучили рвать мертвых людей. Я бы не стал доверять такому зверю, – ответил ведьмак, спокойно вытирая клинок куском тряпки. Дал мальчишке время, чтобы тот взял себя в руки. Парень опустил голову пса на пол и встал – вся его одежда была в крови зверя.
– Поможешь мне его похоронить? – спросил, все еще шмыгая носом.
– Пса?
– Граддена. Впрочем, можем похоронить их вместе. И Нильварса. Люди подумают, что они пошли в лес и не вернулись. Просто – очередные жертвы.
– Слушай, малец. В этом нет смысла, просто осмотрись. Пол залит кровью, да и шума мы тут наделали.
– Если меня не будет, подумают, что это моя кровь…
– Убираешься отсюда?
– Меня тут уже ничего не держит, – заявил парень, после чего вытащил из‑под кровати большой мешок и принялся паковать свои скромные пожитки. Ведьмак оглядел комнату, скривился. Не нравился ему план парня. Взглянул на тело мужчины.
– Зачем вообще его хоронить? После всего‑то?
Парень устремил взгляд на гротескно раскинувшееся, неподвижное тело Граддена.
– Потому что это я ему точно должен. За то, что он обо мне заботился. Знаешь, в каком‑то смысле он не был дурным человеком, – начал парень. – То есть был, но не всегда. То… что он желал, было словно другой его стороной, чем‑то, чего он не мог сдерживать. Полагаю, что если бы он хотя бы на миг мог забыть о… о том, был бы нормальным. Может, потому он меня и принял. Может, просто искал какого‑то искупления? Не знаю. Ты понимаешь хотя бы что‑то из того, о чем я говорю?
Ведьмак только пожал плечами.
– Я не для того, чтобы понимать. Если мы должны успеть до рассвета, то нужно поспешить. Разложи на полу полотно. Положим туда труп и воспользуемся как носилками.
– То есть поможешь мне?
Ведьмак криво ухмыльнулся, и была это гримаса, которая вовсе не добавляла ему привлекательности.
– Ну, ты ведь меня, в конце концов, нанял, нет?

* * *

Они стояли над свежезасыпанной могилой, в которой лежали тела двух мужчин и пса. Солнце уже стояло высоко на небе, заливая мир, как оно случалось в последние дни, волнами жара. Переодетый в новую рубаху и штаны, парень выкопал еще в земле небольшую ямку, куда бросил свою окровавленную одежду. Засыпал руками землей, утоптал и присыпал подлеском. Ведьмак равнодушно смотрел на это. Маскировка была слабой, но он не думал, чтобы в ближайшее время кто‑то из селян решился войти в лес. А даже если пойдут, то шанс, что окажутся именно здесь – был минимальным. А потом? Потом придет осень и укроет все дождем, опавшей хвоей и листвой. Потом – зима, а после зимы… не останется и следа от чудовища, убийств, пролитой крови.
– Не будет и следа, – проворчал себе под нос.
– Что ты сказал?
– Спросил, все ли это.
Парень осмотрел труды своих рук.
– Да, это все.
Ведьмак поправил на спине мечи.
– Тогда – широкой тебе дороги, парень. Попытайся не встревать в проблемы и… да неважно. Живи, как хочешь. Не стану давать тебе советов.
Он повернулся к ребенку спиной и направился в сторону привязанного неподалеку коня. Парень смотрел, как ведьмак отвязывает поводья и одним пружинистым движением оказывается в седле.
– Знаешь, мне рассказывали, что вы, ведьмаки, ищете молодых.
– Забудь об этом, мальчик, – бесцеремонно прервал мужчина со шрамом. Смерил парня взглядом. «А мог бы пригодиться, – подумал. – Дикий, гибкий, соображает быстро, даже когда над псом плакал, то – без воплей и отчаяния. Пережил бы испытания? Нет, все бессмысленно. Нет уже испытаний. Есть только старая руина и трое усталых, позабытых всеми дураков. Придет осень и закроет все. Не будет и следа». Он покачал головой и глянул парнишке в глаза.
– Тебе с этого ничего не будет. Эта дорога – не для тебя, и не для кого‑то еще. Это просто истории прошедших времен, а в новых – ведьмакам уже места нету. Мало нас было, а чудовищ – много. Они подчинили этот мир, парень. Найди себе какое занятие получше.
Ведьмак чмокнул коню, и тот двинулся шагом между деревьями. Парень в молчании смотрел, как он уезжает, направляясь к шляху. Потом поднял с земли суму, взял в руки завернутый в сукно меч Граддена и отправился следом за всадником.

Томаш Зличевский

Девушка, которая никогда не плакала

I

Две женщины раздели ее донага. Она смотрела на них со смесью отвращения и благодарности. Ей непросто было вынести прикосновение человека, не содрогаясь от отвращения. Еще недавно она перегрызла бы им глотки, но не позволила бы себе помогать. Теперь только боялась, чтобы те, сами того не желая, не причиняли ей боли. Одна из них была старой и сморщенной, словно сушеная слива, а пахла зельями, очень сильно – анисом. Вторая была молоденькой, а ее аромат был – мед и сладкий сироп. Медовыми были и ее волосы, а старуха звала ее Пчелкой.
Сняли с нее мундир, липкий от засохшей крови и шевелящийся от вшей, а потом старательно умыли. Только потом начали снимать повязку с руки. Торувьель дважды потеряла сознание, прежде чем им удалось снять липкие бинты, по которым ползали мухи. При виде раны она потеряла сознание в третий раз. Рука пульсировала болью и жаром, смердела гнойной горячкой.
– Я гнию, – прошипела на общем.
– Все не так плохо, – ответила спокойным тоном старуха. – Оставим там личинок мух, чтобы те убрали испорченную ткань. Если тебе повезет, ты, возможно, выживешь и даже спасешь руку. Но нам придется ее сложить: кость сломана и сдвинута. Это был удар топором?
Торувьель прикрыла глаза. Видела его, реданского пехотинца с длинной пикой, упертой в землю. Лицо у него было отчаявшееся, а самому – не больше пятнадцати лет. Она разрубила ему череп через миг после того, как наконечник пики ударил ее в левую руку, едва не выбив из седла. Все случилось мгновенно. Парень появился в ее жизни на миг не длиннее, чем удар сердца, а потом остался позади, содрогаясь в кровавой грязи. Эльфка же понеслась галопом вместе с остальной бригадой «Врихедд». Сперва даже не почувствовала боли, только когда они прорвались сквозь ряды реданцев и темерийцев, чтобы убивать маркитанток и санитаров в их лагере, поняла, что не в силах шевельнуть рукой.
Не стала отвечать на вопрос старой жрицы. Сцепила зубы, когда Пчелка прижимала ее к одеялу, чтобы обездвижить на время операции. Хрустнула выравниваемая кость, и эльфка снова крикнула, а потом потеряла сознание. На этот раз – на большее время.
Если бы такое случилось до битвы, она бы скорее сама перерезала себе глотку, чем приняла бы помощь от людей. Ушла бы с поднятой головой, гордая и сильная. Однако многое изменилось, море пролившейся крови утопило ее гордыню, гордость ушла, смирённая голодом, болью и усталостью. Черноволосая Торувьель, беспощадная и холодная убийца из Скоя’таэлей, мстительница, выслеживающая и убивающая людей, отважная кавалеристка бригады «Врихедд», сперва залилась слезами, когда грязная селянка дала ей кусок хлеба, а затем сама попросила о помощи встреченную группу беженцев. Что‑то в ней треснуло и рассыпалось на миллион кусков, словно разбитое зеркало.
Ей пришлось остаться с людьми, чтобы не задерживать своих. Из всего эскадрона их выжило только восемь, лошадей же осталось и вовсе шесть. Знали, что за ними гонятся, что победители разослали патрули с приказом перехватывать и ликвидировать недобитков проигравшей армии. Нильфгаардцы могли рассчитывать на милосердие и тюрьму, а вот пойманных нелюдей убивали на месте. Проблема эльфов сама решилась после битвы под Бренной. Торувьель понимала, что задерживает беглецов, особенно когда стала терять сознание от потери крови и жара. Отдала свой колчан со стрелами, сошла с коня и ушла к горящим кострам, у которых грелись беженцы.
Несколько из них впали в панику, бросились наутек, когда она вышла из темноты. Черноволосая эльфка с косичками, пропитанными кровью, с диким, нечеловеческим взглядом. Радужки ее были настолько темными, что сливались со зрачками, превращая глаза в две бездны. Она бросила меч и неумело попросила о помощи, а потом просто потеряла сознание. К счастью, люди не зарубили ее на месте: с ними была старая жрица богини Мелителе, странствующая в сопровождении молоденькой принятой. Так вот безжалостная Торувьель, поклявшаяся в кровавой мести человеческому роду, оказалась под опекой людей.
Она проспала всю ночь в палатке жриц, не проснулась, даже когда лагерь снялся, а двое мужчин перенесли ее на повозку. Раньше женщины переодели ее в одну из рубах Пчелки и завернули в одеяло. Старая жрица напоила ее желтоватой наливкой, дерущей глотку, адски крепкой, и та отослала эльфку в страну сна почти на сутки. Когда она очнулась, рука продолжала болеть и пульсировать жаром, но оказалось, что у нее вернулось ощущение в пальцах, она даже могла слегка ими шевелить.
Она поняла, что едет в обозе из примерно тридцати повозок, рядом с которыми шли пешие селяне. К телегам и повозкам были привязаны послушно шагающие по дороге коровы. Рядом с наваленными на телеги узлами с добром ехали клетки с курами и поросятами, вокруг даже кружило несколько худых собак. Казалось, в путь тронулось небольшое сельцо, забирая с собой все добро. Торувьель не нужно было спрашивать, отчего люди сбежали в глухой лес. Война обезлюдила целые страны, заставляя жителей сбегать с насиженных мест. Она сама, как воительница из отряда Скоя’таэлей, выслеживала и нападала на таких же беглецов, безжалостно их убивая. Человеческое семя должно быть уничтожено, выполото с лица земли. Только полное истребление их рода могло стать местью за уничтоженные эльфские племена и разрушенные города. Она верила в такое еще пару недель назад. Теперь при мысли об убийствах на глаза ей наворачивались слезы, а в горле вставал комок.
– Говорю вам, войт, надобно порешать это поскорее. Нелюдская ведьма на нас несчастье навлечет, – услышала она приближающиеся голоса. – Обвинят нас в укрывательстве нелюдей да в том, что мы с эльфами снюхались. Давайте от проблемы избавимся. Как жрицы отойдут, схватить суку, ножом ткнуть в горло – и дело с концом.
– Хватит ерунду нести, Глазок, – буркнул войт, не сводя взгляда с эльфки. – Никаких убийств, по крайней мере пока я тут главный.
Она приподнялась на постели, чтобы взглянуть на приближающихся. Непроизвольно потянулась за мечом, но не нашла его у пояса. Войт был высоким лысым мужичиной с длинными усищами, а сопровождали его двое селян: старик с козлиной бородой, опирающийся на палицу, и высокий крепкий юноша, вооруженный рогатиной. Этот, похоже, и был Глазком, поскольку смотрел на эльфку с нескрываемой враждебностью.
– Я – Быгост, войт Подъямников, – представился коротко лысый толстяк. – А вы кто будете, мамзелька?
– Торувьель из Дол‑Блатанна… из Долины Цветов.
– Глядите на ее правую руку: там следы от тетивы. Это лучница из Белок, террористка проклятая! – рявкнул юноша. Одной рукой сжимал древко рогатины, вторую положил на рукоять длинного ножа, торчащего за поясом. – Мы должны ее повесить на ближайшем дереве. Сколько ты людей убила, сука? По детям тоже стреляла? Признавайся!
– Хватит ерунду нести, Глазок, – прохрипел старик. – Я – дед Джвигор, кузнец бывший, а в молодые годы – еще и пехотинец короля Редании. Много я видывал и разбираюсь в людях, да и в нелюдях немного – тоже. Стану за тобой присматривать, красавица.
– Я не хочу проблем, – сказала. – Могу уйти, если хотите…
– Не хотим, – ответил войт. – Пока я тут главный, не станем бросать в лесу раненых и требующих помощи. Война превращает людей в скотов, но это вовсе не значит, что все мы должны вести себя, словно животные. Мама Таммира займется тобой, как надлежит. Если не выживешь, похороним как одну из своих, если выкарабкаешься – уйдешь, куда захочешь. Пока же твой меч будет у меня – просто на всякий случай.
– Мне за гостеприимство отплатить нечем, – проворчала она.
– Знаем. На тебе только рваный и грязный мундир был, да эльфский меч. Дед говорит, что железо – дорогого стоит, но я оружием торговать не желаю, особенно таким… – заявил войт, поглаживая усища. – Нет мне дела, к какой ты армии принадлежишь и с кем сражалась. Пока ты с нами – ты просто раненая девица. Советую об этом помнить.
Она кивнула, раздумывая, что, кроме набожности и альтруизма, является мотивами войта. Не надеялась, что он спасает ее только из‑за доброты душевной. Она ведь представляла собой угрозу, к тому же – была опасной преступницей. Глазок говорил, что де – убивала людей, не щадя и детишек. А она и правда несколько дней назад резала раненых в полевом госпитале и топтала конем безоружных маркитанток. Ее должны были повесить, прежде чем восстановит силы настолько, чтобы суметь защищаться. Прежде чем снова проснется ее ненависть.
– Думаю, что войт ошибается, – заявил крепыш с рогатиной. – И что все это дурно закончится: ты навлечешь на нас несчастье. Но если так случится, то живой ты не уйдешь. Пришпилю тебя к ближайшему дереву.
– Хватит ерунду нести, Глазок, – проворчала она и повалилась на одеяло.

II

Сны были тяжелыми и липкими, совершенно как вкус лечебных наливок мамы Таммиры. Эльфка в них шагала лесными тропами, искупанными в желтом солнце, с трудом пробираясь сквозь туман. Кто‑то звал ее, окликал по имени. Она искала зовущего среди деревьев, в чащобе и мрачных ямах от упавших стволов. Двигалась с трудом, словно брела в густой грязи, шла по трясине. Когда пыталась освободить ноги, оказывалось, что бредет по кровавому илу, из которого торчат порубленные, расчлененные тела. Она впадала в панику, пыталась убегать, и тогда между деревьями проявлялся старый храм, частично завалившийся и поросший плющом. Это оттуда шел голос: мощный, басовито гудящий в ее голове. Подбадривал, нес облегчение, обещание выздоровления и мести. Чувствовала, что принадлежит он какому‑то прекрасному и сильному богу.
Она просыпалась – в поту и страдая от боли, что пульсировала в руке. Спала и ночью, и днем, то и дело ныряя в свой лесной кошмар. Наконец, после нескольких суток страданий, отказалась пить новую порцию лекарства. Жрица сморщилась еще сильнее, скривившись в гримасе недовольства.
– Гнилая горячка не отступает, а рана выглядит все хуже, – сказала. – Для ампутации уже поздно. Да ты и так бы не пережила ее. Нам осталось буквально несколько дней, чтобы вытащить тебя из этого. Эти травы – сильнейшее лекарство, которое у меня есть, твоя единственная надежда. Пей, тебе уже нечего терять.
– Чувствую себя лучше, набираюсь сил, – ответила она. – Эти одуряющие зелья лишь наводят на меня кошмары.
– Это не зелья, а твоя совесть, – проворчала жрица. – Думаешь, я не вижу, что с тобой происходит? Твоя душа страдает и бьется от чувства вины. Пока ты сама себя не простишь, станешь мучиться от раскаяния. Разум будет создавать кошмары, а тело продолжит увядать и гнить… Эй, что там еще?
К повозке подбежала потная и задыхающаяся Пчелка. Выглядела она испуганной и потрясенной и, охая, заявила, что случилось нечто плохое. С одним из селян произошел несчастный случай. Мама Таммира ухватила сумку с бинтами и мазями, но девушка дрожащим голосом заявила, что это уже не потребуется. Торувьель, воспользовавшись невнимательностью жриц, спрятала бутылку с не выпитым лекарством под одеяло, а потом соскользнула с повозки и пошла за удаляющимися женщинами. Должна была начать двигаться, вместо того чтобы целыми днями и ночами спать, одурев от наливок.
Утро уже миновало, но их отряд так и не сдвинулся с места. На ночь они встали на поляне так, чтобы составить повозки в круг, внутри которого разбили палатки и загнали скотину. Жрицы как раз одолели эту защитную стену и направились в лес. Торувьель без труда их догнала. Даже раненая и ослабевшая, в чаще эльфка передвигалась куда быстрее людей.
Несчастный, который ночью удалился от лагеря, теперь лежал над ручьем, окрашивая воду содержимым распоротых кишок. Был это мужчина среднего возраста, Торувьель не могла вспомнить, видела ли его раньше. Напавший разорвал его напополам, а значит, должен был оказаться по‑настоящему сильным. Старательно выжрал требуху повкуснее, оставив остальное хищникам поменьше и пожирателям падали. До несчастного успели добраться лисы и даже птицы.
– Работа твоего знакомца? – спросил Глазок, неловко и с хрустом вылезая из кустов.
Попытался схватить Торувьель за плечо, но та ловко вывернулась. Зашипела предупредительно, словно кошка. Верзила посильнее стиснул рогатину, но не сумел сделать ничего больше, поскольку между ним и эльфкой встала Пчелка.
– Знакомца? В лесу живет куча хищников, что могли это сделать, – сказала Торувьель. – Это мог быть, например, медведь или волк, виверна, переполох, стрыга, леший или даже вампир. Ты ведь и сам это знаешь – ты ведь охотник. Мог бы уже идти по следу твари…
– Не тебе указывать, что мне делать, эльфская ведьма, – процедил он. – Кроме того, думаю, хищник может оказаться ближе, чем думаем. Например, в лагере. Говори, что делала ночью!
– Глазок, сейчас же смени тон, – приказала мама Таммира. – Я запретила так относиться к гостье. Торувьель тяжело ранена и всю ночь спала как убитая, ручаюсь в том головой.
– Она, может, и спала, но во сне могла вызвать какую‑то эльфскую мерзость. Знаете же, с кем они снюхались, весь этот Древний Народ, – проворчал Глазок, но уже куда спокойней, отступив на шаг от напиравшей жрицы. – Я слышал, что они демонологией и некромантией балуют, это ведь нелюди. На все способны.
– Она ранена, – напомнила Таммира. – Но несмотря на это, возможно, согласится нам помочь и осмотрит покойника. Торувьель?
Эльфка пожала плечами и еще раз взглянула на покойника. Сделалось ей дурно, трупов и смертей ей и правда было уже достаточно. К тому же эти разорванные останки напомнили ей сонные кошмары, которые мучили ее в последнее время.
– Вижу только, что это был крупный хищник.
Больше мог бы сказать ведьмак, я не специалист по чудовищам.
«Только по охоте на людей. Знаю, как воткнуть ничего не подозревающему несчастному стрелу в глаз с расстояния в сто шагов», – добавила мысленно.
А потом появился войт в сопровождении трясущего бородкой деда Джвигора. Старик утверждал, что за преступлением наверняка стоит дракон. Видел он некогда останки драконьего завтрака – и выглядели они похоже. Эти гады более всего любят жрать человеческую печень и сердце, а как раз этих органов не было у несчастного.
– Да что ты, дед, откуда тут дракон? Ведьмаки их извели под корень, – вздыхал войт.
– Ведьмаки‑говняки! Откуда тебе, молокосос, знать, повывели ли? А знаешь, что драконы могут и человечье подобие принимать? А более всего любили притворяться эльфами, особенно эльфками! – заявил дед, тыча трясущимся пальцем в Торувьель.
Снова пришлось вмешиваться маме Таммире, которая пригрозила, что если старик не перестанет беспокоить раненую, то она перестанет давать ему лекарства от подагры и язвы желудка. Пчелка, по ее знаку, взяла эльфку под руку и провела к повозке. Та не сопротивлялась, понимала, что своим присутствием только ухудшает ситуацию. На повозке выпила лекарство, завернулась в одеяло и быстро уснула.

III

Сон снова был душным и липким от крови. Она снова оказалась перед полуразрушенным храмом, но на этот раз – без колебаний вошла внутрь. Корни деревьев крошили стены и ползли по камням коридора. А в главном нефе ее дожидался он, окруженный слугами и духами леса. Сильный и прекрасный, источавший золотое сияние, словно вместо крови в венах его текла солнечная материя. Сказал, что она ему нужна, что должна прийти к нему как можно скорее. Ему требовалась кровь Старшего Народа, чтобы проснуться полностью. Жаждал ее, обещал, что всегда будет любить Торувьель, она лишь должна ему отдаться.
– В моей крови – гниль, – сказала она с сожалением.
Он лишь улыбнулся, а потом склонился, чтобы ее поцеловать. Она уселась на одеяле, потная и возбужденная. Слышала жуткие крики и вопли. Рядом что‑то с треском разодрало платяной полог, в клетках закудахтали испуганные куры. Торувьель, почувствовав прилив сил, перевалилась через борт повозки и залезла под днище, осматриваясь.
На них напали. Стояла ночь, освещенная многочисленными факелами в руках селян. Люди выбегали из палаток и соскакивали с повозок, чтобы сбиться в группки. В руках сжимали вилы, косы, серпы и охотничьи копья, выставленные в темноту. Дети не плакали – кроме самых младших, зато умело прятались за спинами взрослых, внутри круга, в который моментально собрались люди. Эльфка могла признать, что были они неплохо организованы – но напади на них она с Белками, не имели бы и шанса. Умерли бы за пару минут, нашпигованные стрелами.
Что‑то большое ударило в повозку, в кругу света на миг появилось чудище. Смахивало немного на дикого кота, рысь‑переростка, ощетинившуюся рогами и шипами. В пасти тварь несла убитую курицу. Блеснула желтыми зенками, а потом исчезла в темноте. Торувьель знала, что это леший в своей кошачьей форме. Это, похоже, проясняло и дело таинственного убийства. Одинокие путники часто становились жертвами этих лесных чудовищ. Было странным только то, что леший осмелился напасть на караван: должно быть, был он рассерженным или в отчаянии.
Она вылезла из‑под повозки, поправляя перевязь с раненой рукой. Хотела подойти к людям, сказать, что тварь уже убежала, но в этот миг что‑то с грохотом упало на соседнюю телегу, переломив ее пополам. Это был гигантский старик с продолговатым, покрытым корой лицом, у которого вместо рук торчали две растопыренные толстые ветки. Ударом одной из них он повалил на землю двух селян с вилами. Отвратительный треск, сопровождавший удар, дал понять, что чудовище сломало людям кости.
В деревянное тело лешего со стуком воткнулись стрелы, не причиняя чудовищу ни малейшего вреда. Мигом позже дорогу ему заступил мощно сложенный мужчина с рогатиной в руке, успев раньше, чем чудовище навалилось на отступающих людей. Глазок воткнул рогатину в брюхо твари, уперся, толкая, что было сил. Оказалось, что он по‑настоящему силен, поскольку леший отступил на несколько шагов. Но потом вскинул обе руки в замахе. Глазок сунул конец рогатины под мышку, а второй рукой потянул из‑за пояса секиру. Торувьель вздохнула, поняв, что идиот намеревается рубить тварь, которую не брало железо.
Вырвала из руки трясущейся женки горящий факел и прыгнула на помощь глупому охотнику. Добралась, как раз когда тот отчаянно уклонялся от удара хищника и рубил его лапищу, то и дело мелькавшую рядом. Естественно, безо всякого результата. Эльфка, громко вереща, проскочила мимо мужчины и ткнула факелом прямо в сучковатую морду лешего. Тот зло зашипел и снова сделал шаг назад, чтобы оттолкнуться и прыгнуть на Торувьель. Тогда рядом появилась Пчелка, держа кувшин. Молодая жрица плеснула из него на чудовище – эльфка догадалась, что это масло или алкоголь. Снова ткнула факелом. Лешего мгновенно охватил огонь. Треща и взрыкивая, леший развернулся и быстро пошел в лес.
Торувьель уселась на землю, хватаясь за больную руку, которую она задела во время схватки. Не отводила взгляда от уходящего чудища, что, продолжая гореть, величественно шагало вдаль, пока не исчезло за деревьями. Что это вообще было? Нападение нескольких леших сразу? Но ведь эти твари стаями не охотятся!
Пчелка помогла ей встать и провела к одному из костров, между жмущимися друг к другу женщинами. Эльфка уселась с ними, а потом приняла из рук одной из женщин кружку молока. Вокруг слышался треск и взрыкивания. Отпугнутые огнем, твари удалялись в темноту.
Люди сидели у костров до самого утра, войт и дед Джвигор ходили меж ними, пытаясь посчитать потери. У обеих жриц был полон рот забот, они сбивались с ног, пытаясь помочь всем раненым. Торувьель сидела с женщинами, которые, как ни странно, в обществе эльфки чувствовали себя спокойно. Маленькая девочка даже попыталась к ней прижаться и спросила, не добрый ли она лесной дух, охраняющий их от чудовищ. Воительница принялась делать девочке прическу по эльфской моде, работая при этом одной рукой. С удивлением поняла, что это ее успокаивает и даже доставляет удовольствие. Начала напевать песенку, которую много лет назад пела ее нянька.
Прервал ее толчок в спину. Дед Джвигор тыкал в нее кончиком палки, которой он обычно подпирался. Смотрел на нее исподлобья, подозрительно, и что‑то шамкал беззубым ртом. Потом потребовал, чтобы она отправилась с ним, поскольку войт хочет с ней поговорить. Она встала и отправилась за стариком, поглядывая по сторонам. Видела юношей, что шли по обеим сторонам – вооруженных вилами и торчком насаженными косами.
Собрание происходило у одного из фургонов, и в нем не принимали участие жрицы – были тут исключительно мужчины. На Торувьель поглядывали мрачные селяне, держащие в сильных руках скверно выглядящее импровизированное оружие. Были среди них и охотники во главе с Глазком, который отвечал за безопасность каравана. Этот смотрел на эльфку с враждебностью, даже не кивнул, чтобы поблагодарить за помощь.
Войт глядел на восходящее солнце, омывшее долину розовым сиянием. Потом, закручивая усища, поглядел внимательно на раненую девушку и указал ей на скамеечку у одного из костров.
– Восемь серьезно раненных, в том числе две женщины и ребенок, – сказал. – Двое – без сознания, почти без шансов выжить. Тварей насчитали шесть штук, хотя мама и говорит, что они умеют менять облик и на самом деле их может оказаться куда меньше – сложно сказать. Все говорит о том, что отступили в лес, но продолжают за нами следить. Постоянно слышны их рычание и треск. Я не решусь направить караван в чащобу, пока они там. Потому, кажется, нас поймали на этой поляне в ловушку. Есть ли у кого какие подозрения насчет того, что тут происходит?
– Наверняка случилась конъюнкция и сопряжение сфер, – авторитетно заявил дед Джвигор. – Так один мой знакомец‑астролог говорил. Всегда, когда звезды встают в небе, срамные надписи да вульгарные формы образуя, случается массовое появление мерзости, возникает аберрация в континууме, протеки черной магии, генерация локальных искажений действительности, аномалии да мутации. Это извечное явление, хорошо известное людям науки. Нам просто не повезло, что оказались мы здесь в это время. Кометы на небе, войны да погибель. Все совпадает, нечего тут думать: конец близок.
Установилась тишина, прерываемая лишь шумом ветра и зловещими потрескиваниями, доносящимися из леса. Войт кашлянул.
– Есть еще у кого теории?
– Это из‑за нее, я уверен, – сказал Глазок, тыча пальцем в эльфку. – Вы ей в глаза‑то гляньте: чужие они и злые, как колодец в саму бездну выглядят. Как вы вообще можете думать, что демоница эта к нам какую‑то благодарность испытывает? Она ж от ненависти аж горит, она ж ею переполнена. Привлекла нам на погибель лесных духов, чтоб те нас на части разорвали. Может, она и в бреду действовала, а может, и нет, может, делает это совершенно осознанно. Хуже всего, что теперь‑то мы ее и выгнать не можем, потому как она тогда к чудищам присоединится. Мы ее уничтожить должны, сжечь!
Селяне заволновались, словно лес под ураганом. Заворчали басово, обмениваясь взглядами. Ни один не решился взглянуть эльфке в глаза.
– Вы себе это из голов повыбейте. Никакого такого сжигания колдуний, по крайней мере пока я тут главный… – начал войт.
– А уж это‑то скоро может и закончиться, – проворчал вполголоса Глазок, но так, чтобы услышали все.
– Мы не можем действовать необдуманно, как банда простачков, охваченная фанатизмом и поддающаяся первым попавшимся предрассудкам и суевериям. Мы – из Подъямников, честные и богобоязненные селяне, а не куча суеверных дикарей, – напомнил им войт. Медленно приблизился к молодому охотнику и неожиданно ухватил его за ухо. – И того уж достаточно, что из‑за таких вот дурней и идиотов до войны дошло, из‑за которой мы свои дома должны бросить. Из‑за таких, что на любую инаковость отзывались агрессией и ненавистью, потеряли мы слишком многое. И я не намерен допустить, чтобы сделались мы такими же, как те босяки, что пустили мир по ветру. А потому перестань нападать на больную девушку только потому, что у нее слишком черные глаза и остроконечные уши. Ясно?
– А еще потому, что в венах ее течет кровь эльфов, из‑за которой эта мамзелька никогда не постареет, – добавил дед. – И потому, что была она Белкой, убийцей, что всякого человека, что вставал у нее на дороге, убивала.
– Это правда, – призналась Торувьель. – Я не богобоязненная мама Таммира, я была партизанкой, что сражается за выживание своей расы. Но теперь я – тут, с вами, и клянусь, что не имею ничего общего с нападением леших.
Селяне снова зашумели, не зная, как должны теперь реагировать.
– Но кое‑что я все же подозреваю, – проворчала эльфка. – Мы тут встали неподалеку от реликта, в котором спит древнее существо. Спящий бог, наверняка старший, чем все человечество. Он почувствовал кровь и жаждет ее, чтобы проснуться, вернуть силы. Это он вызвал лесных тварей. Пользуется ими, поскольку это магические существа, которыми можно легко управлять, особенно если ты предвечный, бессмертный мерзавец.
– Откуда ты об этом знаешь? – спросил кто‑то из толпы.
– Он призвал меня во сне, – ответила Торувьель. – Говорил со мной. На самом деле ему нужна не ваша кровь, а лишь Аэн Сидхе, кровь эльфов. Моя кровь.

IV

– Это самое сильное, что у тебя есть? – спросила Торувьель, морща нос над кубком, поданным мамой Таммирой.
– Я досыпала немного порошка из растертых семян белладонны и сушеных грибков, в которых немало составляющих, что влияют на сознание, – ответила жрица. – На этот раз ты заснешь по‑настоящему глубоко. Может, хотя бы во сне поймешь, что ты должна себя простить? Это единственная дорога к исцелению, согласие с самой собой. Иначе мои лекарства не помогут. По крайней мере я воспользуюсь твоим глубоким сном и сменю при оказии повязку.
– Рану нельзя очистить и сшить? Эти личинки, которые меня жрут, вызывают жуткий зуд, – вздохнула эльфка.
Таммира обещала, что сделает, что возможно, а пока что приказала Торувьель выпить микстуру. Пчелка пришла с миской горячей воды и свежими повязками. Где‑то снаружи, за крепостной стеной из повозок, раздался вой волка. В караване уже несколько часов стояла атмосфера осажденной крепости, а теперь все еще и ухудшилось. Кто когда‑то слышал, чтобы волки выли в полдень? Могло это означать, что кольцо чудищ, осаждающих поляну, постепенно сужается.
– Ты полагаешь, что это не просто иллюзия? Знаешь ведь, что составные части моих лечебных наливок – психоактивны и могут…
– Это истинные видения, – оборвала ее эльфка, ложась в повозку. – Где‑то недалеко, в руинах, сидит древний сукин сын, который не собирается отпускать вас живыми, пока не получит то, что пожелает. Я попытаюсь с ним поговорить.
– И что дальше? Полагаешь, ты что‑то сумеешь выторговать? Мы отдадим ему курей и пару коров вместо тебя? – фыркнула Пчелка. – Не лучше ли было бы просто сбежать отсюда?
– Попытаюсь склонить его, чтобы он хотя бы что‑то о себе раскрыл. Что он, собственно, такое? Может это просто проклятущий старый вампир, а не какой‑то там древний бог? – ответила эльфка. – Я постараюсь потянуть его за язык. Но если он окажется слишком силен и его не удастся обдурить, что ж… Встану и пойду к нему.
– Пожертвуешь собой ради нас? – удивилась Пчелка.
– Почему бы и нет? Не смотри так. Я вовсе не воспылала внезапной любовью к людям и не пытаюсь что‑то там искупить, – ответила Торувьель, прикрывая глаза. – Я просто чувствую, что мое время и так заканчивается. Моя рука… она гниет. Я чувствую порчу, что разливается по венам, я воняю гноем и разложением.
Я, собственно, уже труп. Но пусть моя смерть не будет бессмысленной, пусть от нее будет хоть какая‑то польза.
– Пожертвуешь собой, чтобы нас спасти? – повторила Пчелка.
Торувьель не ответила. Уснула.

V

Не позволили ей уйти одной. Войт осторожно заявил, что не до конца ей доверяет, и что на всякий случай пойдет она в компании, которую может воспринимать и как личную гвардию. Честь быть ее личным охранником получил вооруженный до зубов Глазок. Торувьель согласилась без споров: на месте людей она бы и сама себе не доверяла, а потому условия войта ее не удивили. Зато – удивило ее пожелание мамы Таммиры, которая заявила, что сопровождать ее будет еще и Пчелка. Эльфка в тяжелом состоянии и требует медицинской опеки, которую ей может обеспечить только молодая адептка.
– Я позволил жрицам лечить тебя, поскольку рассчитывал, что в случае встречи с какой‑нибудь эльфской бандой ты окажешься хорошей картой для торгов, – сказал войт. – Ты должна была нас охранять, быть дополнительной страховкой в этих пустынях. Но, кажется, Глазок был отчасти прав – ты лишь навлекла на нас проблемы. И все же я о принятом решении не жалею: мы никого не оставляем в беде, и если бы я встретил тебя снова, то сделал бы то же самое. Я рад, что ты нынче решила помочь нам в проблемах. Прощай, Торувьель из Долины Цветов.
Когда они встали перед отодвинутым в сторону фургоном, из толпы вышел дед Джвигор. Старикан сжимал в руках принадлежащий Торувьель меч: в кожаных ножнах, украшенных растительным орнаментом. Вручил оружие девушке и согнулся в поклоне.
– Это твое, красавица. Воспользуйся им, как сумеешь, – сказал. – Не обижайся на меня, что я тебя подозревал. Всякий, кто поживет с мое, делается подозрительным. Ох, еще одно дело, которое мучает меня долгие годы. Говорят, что у эльфов нет волос под мышками – но нет ли их на интимных местах? Твоя дырочка – волосата или гладкая, как у ребенка?
Торувьель, к собственному ее удивлению, не почувствовала презрения и отвращения к старому козлу, даже не хотелось ей плюнуть в козлиную морду. Она вполне естественно улыбнулась, продемонстрировав набор мелких, острых зубок, нечеловеческих и хищных. Старик отступил, испуганный неожиданной улыбкой, настолько та была чужой и опасной.
Они зашагали в лес. Торувьель спиной чувствовала дыхание юноши, который пытался не отставать от нее. Но, несмотря на раны и слабость, она, захоти только, вырвалась бы вперед и исчезла бы в чаще. Но решила, что позволит себя сопровождать, пусть дурень немного помучается. К тому же опасалась, что если уйдет далеко, Пчелка побежит следом и напорется на одного из леших. А потому, кроме дремлющего в руинах древнего бога, имела она на шее еще и пару людей.
– Откуда ты знаешь, куда идти? Где он сидит, этот твой древний демон? – спросил Глазок. – И не забудь, что у меня в руках рогатина, и в случае чего, только ты начнешь крутить, я сперва воткну ее тебе в задницу, а потом – в спину.
– Давай‑ка без дурацких угроз, Глазок, – вмешалась Пчелка.
– Во сне он показал мне дорогу, – спокойно ответила эльфка. – Он недалеко, вернетесь до заката.
– А ты не вернешься? Ты правда собираешься отдать ему свою кровь? – Пчелка все еще казалась возмущенной этой идеей. – Не нашла другого способа?
Торувьель покачала головой: печально, но продолжая улыбаться. Подняла руку и остановилась. Вся троица замерла. Из чащобы впереди вышла большая рысь – с шипами, с рогами на башке. Глазок попытался протиснуться вперед, но эльфка остановила его, зашипев яростно. Смотрела в глаза лешему, который несколько мгновений бил хвостом по земле, но потом развернулся и прыгнул в лес.
– Неплохо, – проворчал охотник. – Испугать злого духа – это не абы что!
– Он был сыт и не хотел нападать, – ответила она. – Пиршество из краденых в караване курей немного успокоило тварь. По крайней мере на время.
– Тогда поспешим и порешим демона, прежде чем чудовища снова проголодаются, – позвал их Глазок.
В голосе его слышался страх, зато Пчелка казалась совершенно спокойной. Как видно, она доверяла эльфке и верила в ее способности. Торувьель это не слишком нравилось, поскольку никаких таких способностей, позволяющих отпугивать чудовищ, у нее не было. Подозревала, что леший ушел, потому что на самом деле не был голоден, а кроме того, учуял от нее смрад гнили. Не хотел есть испорченное мясо – всего‑то.
Она направилась прямиком на юг, в сторону гор, закрывавших долину. Скоро они добрались до речки, которую перешли, прыгая по камням, и вышли на трясину. Земля тут была мокрой и топкой, всюду рос камыш и высокие травы. Глазок тыкал в землю копьем, проверяя, не влезут ли они в болото. Пришлось пойти медленнее, продвигались они теперь с трудом, порой проваливаясь по щиколотки в топкую почву. Торувьель почувствовала слабость, к тому же ей на миг показалось, что бредет она в крови, по трупам. К счастью, кошмар из сна в нем и остался.
Она шагала вперед, не раздумывая над выбором дороги. Земля, наконец, стала подниматься, трясина закончилась. Солнце снижалось к горизонту, и вся троица понимала, что вернуться до заката в караван они не успеют. Остановились, чтобы на миг передохнуть. Эльфка тяжело уселась, сцепив зубы от боли: рука давала о себе знать. Пчелка вынула из сумки, висевшей через плечо, баклагу с разведенным медом и подала раненой.
– Мы должны идти, – сказала Торувьель, когда они по очереди утолили жажду и подкрепились куском хлеба с сыром.
Глазок наклонился, обнял ее за талию и помог встать. Она его не оттолкнула, хотя он отвратительно пах человеком. Повисла на его плече, и в дальнейший путь они отправились в такой не совсем удобной позе. Охотник оказался и вправду сильным: время от времени буквально поднимал ее в воздух. Пчелка вышагивала за ними, бормоча молитву к Мелителе.
– Резкая ты баба, да? – заговорил Глазок. – Видела кусок мира, да сражалась не абы с кем. Кто тебе сломал нос?
– Один ведьмак, Гвинблейдд, – проворчала эльфка, немного удивленная тем, что он заметил. Нос у нее и правда сросся чуть криво.
– Не слыхал, – пожал плечами крепыш. – Я бился только с парнями в селе, но там нечем хвастаться. Всегда был сильным, что твой медведь, да и достойного противника никогда не встречал…
– Глядите! – Пчелка указала на то, что показалось среди скал.
Были это поросшие плющом руины. На серой скалистой поверхности можно было различить разбитые колонны и сломанный портик. Храм, встроенный в склон горы, был, собственно, входом в пещеру, видным издалека как черное прямоугольное отверстие. При виде его Торувьель почувствовала прилив сил. Внутри надеялась отыскать спасение. Прибавила шагу.
Но перед храмом ей пришлось замедлить шаг. Положила руку на рукоять меча, чутко оглядываясь. Перед входом располагались сложенные рядком тела. Вокруг них чернели пятна крови. Торувьель вдруг почувствовала, что ей трудно дышать. Приблизилась к трупам, чувствуя, как ошалело колотится в ее груди сердце. Над мертвецами поднималась стая мух, металлически поблескивающие насекомые ползали по трупно‑желтым лицам, влезали покойникам во рты и пировали в их крови. Молодая жрица подскочила к Торувьель и подставила ей плечо, прежде чем та упала. Сама тоже заплакала от ужаса, увидев тела. Все убитые были эльфами в характерных черных мундирах.

VI

Глазок подбежал к девушкам и заслонил их собой, выставив перед собой в боевой стойке рогатину, поднятую двумя руками. Наконечник ее направил в сторону пещеры, откуда вышли двое. Первый пятился, держа под колени очередной, пятый труп. У обоих мужчин были остроконечные уши и светлые, посверкивающие золотом длинные волосы, заплетенные в косички. Вооружены они были переброшенными через спины луками и привешенными к поясам мечами. Замерли, увидав троих пришельцев, а потом медленно положили тело на землю. И тогда из пещеры вышел древний демон.
Это был он, точно. Торувьель дала бы руку на отсечение, что во сне разговаривала именно с ним. Вот только не был он ни древним, ни прекрасным, ни даже демоническим. Субстанции из наливок мамы Таммиры все же слегка искажали реальность, даже и во сне. Высокий эльф в светлом, поблескивающем на солнце кафтане и в белых штанах смотрел свысока, а двигался с такой грацией, что даже Торувьель почувствовала себя варваркой‑дикаркой. Это он ее вызвал, и это он обещал помочь, если принесет ему кровь эльфов. Разве что они уже получили ее другим образом, судя по трупам.
– Кто они? – спросила Пчелка. – Выглядят как эльфы, но почему поубивали побратимов?
– Это Аэн Элле, – тоже шепотом ответила Торувьель. – Народ Ольхи. Мои далекие кузены, давным‑давно покинувшие этот мир. Сбежали от угрозы войны, от века волков и секир. Не делайте резких движений, я с ними поговорю.
Она подняла здоровую руку в приветствии и приблизилась к чужакам. Понимала, что с некоторого расстояния, да в одежке селян, она может выглядеть как человек. Но не должна была переживать, поскольку светящийся белизной и золотом гигант с широкой улыбкой вышел к ней, словно увидев старую знакомую.
– Приветствую, сестра, – сказал на старом языке. – Я ждал тебя, ты нам нужна. Ох, прости, я – Адерил из Золотых Лесов, чародей третьего уровня.
– Торувьель из Долины Цветов, – кивнула она. – Почему вы их убили?
– Мы? Ты не понимаешь. Мы тут только потому, что эти несчастные были убиты в этом месте, – ответил он, хмурясь. – Посмотрев на следы, легко было понять, что сделали это люди. Эти отвратительные твари нисколько не меняются, но, к счастью, скоро все они погибнут, вместе с этим несчастным миром. Но сперва займемся этими двумя. Вели самцу опустить оружие и – ах! – тут есть и самка, молодая и полная жизни, это хорошо.
Торувьель не могла отвести взгляда от лежащих тел. Машинально кивнула, а потом махнула Глазку и приказала ему опустить копье. Адерил заметил, на что она смотрит, и печально кивнул.
– Ты их знала? Мне жаль, что смерть их не была легкой, – сказал.
– Это были мои братья по оружию, друзья по эскадрону, – ответила она. – Мы были единственными, кто спасся в битве, а теперь осталась только я. Но – гнию и скоро умру…
– Я знаю, что ты ранена, чувствую твою боль. Не беспокойся, у нас прекрасные медики, а если кровь отравлена, мы воспользуемся магией. Через несколько дней будешь как заново родившаяся. Уйдешь с одним из парней моей группы, если захочешь, чтобы он тебя сопровождал. Но сперва я должен укрепить врата…
– Они в храме? У вас там есть Ард Гаэт, Врата Миров? – удивилась Торувьель.
Так эльфы называли врата в реальности, сквозь которые много веков тому часть из них сбежала в новый мир. Со временем они утратили умение открывать переходы, однако – откуда же тогда взялись здесь эти трое?
– Что‑то вроде. Взгляни, это работа наших предков, – ответил маг, с гордостью указывая на руины. – Большая часть наших строений, храмов и городов была уничтожена людьми или нами самими, но этот объект уцелел. Возможно, оставили его специально, как знать? В любом случае внутри находится алтарь, который обладает специфической магией. Очень редкий артефакт, частично заякоренный вне физической реальности. Подозреваю, что его создали во время исхода и что он служил для поддержания контакта между мирами. Тысячелетиями пребывал в спящем состоянии, забытый и оставленный. До дня, когда группа людей напала здесь на пятерых эльфов. Беглецы защищались у входа, а потом отошли внутрь, где все и погибли. Их кровь попала на алтарь, приведя к автоматической активации. Нам повезло, что я нес службу у кристаллов, что создают сферу над Золотыми Лесами. Знаешь, там у нас идет постоянная война с единорогами, эх… Я отослал сообщение совету об открытии ворот и как можно скорее, всего с двумя охранниками, прыгнул в бездну.
Гигант улыбнулся довольно, поглаживая поблескивающий медальон в форме лиса. Два воина снова подняли тело и положили его рядом с остальными. Потом неспешно приблизились к Глазку и Пчелке, которые стояли с неуверенными лицами. Жрица улыбнулась эльфам, но их лица оставались холодными и лишенными эмоций.
– Это прекрасный шанс, чтобы эвакуировать Аэн Сидхе, нам нужно только стабилизировать врата, – продолжал Адерил. – Они – странные, наверняка не продержатся долго. Я чувствую постоянное изменение поля, которое их поддерживает. Его сила уменьшается, но, к счастью, я знаю, как поддерживать их до того времени, когда нам удастся привести сюда твоих друзей и близких. Их сконструировали как алтарь, реагирующий на кровавые жертвы, черпающий свою силу из жизненной энергии. Естественно, наибольшую силу дала бы кровь эльфов, но я знаю, что для стабилизации ворот хватит и жизненной энергии людей. Хорошо, что ты привела сюда этих двоих, мы сейчас же принесем их в жертву на алтаре, а потом вышлем тебя на другую сторону, чтобы тобой могли заняться медики…
Торувьель закусила губу, посматривая то на двоих людей, то на трупы эльфов. В голове ее шумело, чувствовала она себя отвратительно. Вместо того чтобы радоваться, что спасет жизнь, чувствовала лишь отвращение. Жертвы из людей? Этот холодный красавчик обезумел? В его светлых глазах она не заметила никаких чувств, никаких угрызений совести. Делал это, полагая, что действует во благо кузенов, оставшихся в этом мире. Люди для него были лишь чудовищами, неразумными тварями, которых можно – и нужно! – уничтожать.
– Я нащупал тебя телепатически, но контакт был слабым из‑за твоего состояния и какой‑то отуманивающей разум субстанции, которую ты использовала, – продолжал Адерил, обнимая ее за плечи. – К счастью, я сумел привести тебя сюда. А еще локализировал эту орду дикарей, с которыми ты странствовала, и при помощи лесных духов взял их в клещи. Лешими довольно сложно управлять, и я уже слишком устал от необходимости постоянно держать их под контролем. Людей примерно две сотни, хватит, чтобы поддерживать врата долгие недели. Лесные духи станут похищать их одного за другим и приносить сюда, а мы – станем приносить новые жертвы…
– Нет! – Торувьель оттолкнула его с гневом, который удивил и ее саму. – Это всего лишь невинные крестьяне, которые никому ничего не сделали. Слушай, ведь нет смысла держать врата открытыми: тут окрест нет ни единого эльфа. Мои собратья по бригаде, те, кто уцелел в битве, наверняка уже очень далеко, по дороге на юг. Убегают в Нильфгаард и Долину Цветов. На этих пустошах нет никаких наших поселений, тут не действуют Белки. Зато поблизости есть огромная человеческая армия. Это ее отряды выслеживали недобитков нашей бригады и перебили всех моих друзей. Мы не можем оставаться здесь. Нужно немедленно уходить, а людей – оставьте в покое. Убийство – это зло и жестокость, которые не служат ничему. Убийство и вообще зло. Я это поняла.
Чувствовала, как трясутся ее колени от усилий и эмоций. Адерил снова положил руки ей на плечи, словно заботливый старший брат. Чуть улыбнулся, с легким укором выгнул бровь.
– Тебе жалко людей? Посмотри тогда на своих убитых товарищей по оружию, – потянул ее к трупам.
По их состоянию и многочисленности мух легко можно было догадаться, что убили их несколько дней назад – наверняка, когда Торувьель покинула отряд. Лица жертв были настолько обезображены, что в первый момент эльфка не смогла узнать друзей.
– Кем был тот воин, с молниями, нашитыми на плече? – спросил Адерил.
– Хорунжий Эллерон, очень организованный и предусмотрительный. Следил, чтобы мы всегда имели все на своем месте, чтобы кони были сыты, доспех – отремонтирован, и чтобы каждый из нас мог заснуть в тепле и с полным брюхом. Благодаря ему нам удалось пробиться и покинуть поле битвы. Вывел нас из окружения буквально в последний момент, уже после того, как бригаду разгромили.
– Он погиб подле алтаря. Защищаясь, потерял руку, вероятней всего – из‑за удара топором. Потом кто‑то толкнул его на алтарь и ткнул восемь раз в живот, после чего оставил с говном, выпущенным из кишок. Эллерон лежал, скорчившись, и смотрел, как гибнут остальные. В конце получил молотом по затылку – может, чеканом, – пояснил Адерил. – А кем была эта девушка?
– Это Беанна, она из Нильфгаарда. Была дочерью известного ювелира, и сама была одарена необычным талантом. Это она украсила ножны моего меча, выжигая на нем орнамент кусочком гвоздя, раскаленным в костре. Мы заплетали друг другу косички…
– Ее разоружили, сломав при этом обе руки. Потом стянули ее штаны и насадили на заостренный кол. Глубоко, по крайней мере на локоть. Оставили ее так, чтобы истекла кровью. А теперь этот: кажется молодым.
– Красавчик Ларандель, все девушки в бригаде были в него влюблены. Он и правда был молоденьким, один из немногих представителей младшего поколения, – кивнула Торувьель. – Он был тонкой, вдохновенной натурой, сочинял стихи и порой пел нам под лютню. И я вижу, ты можешь не рассказывать. Разбили ему в кашу лицо, буздыганом или чеканом.
– Да. Но до этого его изнасиловали…
– Хватит! Я знаю, чего ты хочешь, – со злостью выпалила все сильнее трясущаяся Торувьель. – Люди – дикие твари, склонные к величайшей жестокости. Не заслуживают, чтобы воспринимать их как мыслящих или чувствующих существ. Это только неразумные скоты, реагирующие на базовые инстинкты: жрут, размножаются и уничтожают все, что является чужим и другим. Еще недавно я свято в это верила, уничтожала их на каждом шагу, как величайших вредителей. Но уже не могу… Я этого больше не выдержу. Начинаю замечать все больше подобия между нами, общих черт. Я не хочу иметь на своей совести новые жертвы, я не согласна…
Эльфский маг со вздохом покачал головой.
– Ты едва жива от жара и усталости. Кроме того, в последнее время ты слишком многое пережила, узнала слишком много насилия. Пережила посттравматический синдром, который часто мучает ветеранов. Ты должна отдохнуть. Пойдем отсюда, переправим тебя на ту сторону, я всем займусь, тебе не придется на это смотреть и в этом участвовать, – сказал и, все еще приобнимая ее за плечи, подтолкнул в сторону пещеры.
Два воина стояли перед Пчелкой и Глазком. Жрица прижималась к охотнику, а на ее лице был страх. Она не понимала старого языка, не знала, о чем они разговаривают, но, должно быть, ощутила угрозу. Два вооруженных эльфа выглядели по‑настоящему опасными, а их позы выдавали враждебность. Однако Глазок, казалось, этого не видел, улыбался одному и другому, даже пытался с ними заговаривать – но с тем же успехом мог разговаривать с памятниками.
Торувьель прошла несколько шагов, позволяя направлять себя, словно безвольный манекен. Перед глазами ее были не разлагающиеся тела друзей, но лица почти двух сотен беженцев из каравана. Адерил вырежет их по очереди, одного за другим. Будет стремиться любой ценой удерживать ворота открытыми, хотя бы и для исследовательских целей, чтобы узнать их тайну. Как знать, чем еще он готов пожертвовать ради знания?
– Нет, – прошептала она, после чего оттолкнула чародея и выхватила меч из ножен.

VII

Он отшатнулся, а с лица его пропало довольство, вместо того появилась злость. Торувьель переоценила свои силы. У нее закружилась голова, она отшагнула в сторону, споткнулась и упала на колени. Меч ее зазвенел по камням.
– Возвращайтесь, откуда пришли, и затворите за собой ворота! – крикнула она. – Этому миру вы не нужны, тут уже некого спасать.
– Идиотка, – процедил эльф, кладя руку на медальон. – Ты ничего не понимаешь. Захват открытых ворот может изменить расклад сил в нашем мире. Война с единорогами, все это дерьмо… Наконец‑то удастся навести порядок и получить над миром контроль. Кроме того, это мой золотой шанс, чтобы показать, на что я способен. Я всего лишь простой маг… да что там говорить! Хотел при случае тебе помочь, но если уж ты предпочитаешь умереть тут вместе с паршивыми людьми, то хотя бы умри на алтаре. Твоя кровь усилит ворота.
Он явно готовился наложить заклинание. Торувьель, бледная и дрожащая, все еще на корточках, упершись в землю мечом, смотрела ему в глаза. Вдруг молниеносным жестом вскинула меч над головой и, не меняя позы, метнула его в мага. Свистнула сталь. Меч в полете сделал полный оборот и воткнулся Адерилу в руку. Прошел насквозь, скрежетнул на золотой пекторали и воткнулся в грудь эльфа. Кончик клинка вышел у мага из спины, украсив его расшитый кубрак пятном крови. Смертельно раненный маг с необычайным удивлением взглянул на рукоять, что торчала из груди, и на клинок, приколовший к ней руку. Колени его подогнулись, он тяжело упал на землю.
Глазок вовсе не казался удивленным оборотом дела. Улыбался двум воинам, но наблюдал за эльфкой. Едва Торувьель вскинула меч, он был уже готов. Рогатина в сильной руке ударила прямо в глаз первого эльфа. Наконечник с чавканьем вошел глубоко в голову воина. Остановила его только поперечина на древке. Эльф полетел назад, словно его ударили молотом. Глазок плавно продолжил движение, но второй воин уклонился, выхватив меч. Но прежде чем успел его поднять, в лицо его ударила волна горячей пыли. Это Пчелка метнула приготовленный пакет с растертыми зернами какого‑то местного растения. Эльф заморгал, ослепленный. А мигом позже в его мозг вошел наконечник рогатины.
– Вот отчего меня зовут Глазком, – сказал охотник. – Я четырех медведей убил, воткнув им копье в глаз. Но не думал, что этот фокус действует и на эльфов.
Пчелка не слушала его похвальбы, но быстро подскочила к Торувьель. Эльфка свалилась навзничь в нескольких шагах от умирающего Адерила, закрыла глаза. Утратила остаток сил. Жрица присела рядом и принялась рыться в сумке в поисках какого‑то лекарства.
– Лесные духи больше не станут вас беспокоить – по крайней мере не больше, чем всегда. Вход в храм лучше всего завалить. Пусть в него никто не входит, – прошептала Торувьель. – Уберите тела эльфов подальше от руин и сожгите их. Мое – тоже.
– Ты ведь это сделала, верно? Установила для себя искупление. Погоди, погоди, – бормотала Пчелка. – Не умирай пока что, тебе еще не время.
Эльфка не ответила и перестала дышать.

VIII

В небытии к ней прикоснулась боль. Мигом ранее той не было, а потом – сделалась страданием. Пульсацией, что возвращалась ритмичными волнами судорог и дрожи. Потом начали до нее доходить и прочие раздражители. Тепло, свербеж кожи, горький привкус желчи. И так вот она шаг за шагом возвращалась в телесность, а потом блеснула яркая вспышка осознания. Следующим шагом была память.
Она открыла глаза и сжала кулаки. Оба! Значит, мало того, что она была жива, так еще и не потеряла руку. Болело искалеченное плечо, но как‑то иначе, чем ранее. Не обливало ее жаром и не щекотало от ползающих в ране личинок. По руке шли мурашки, она пульсировала, согласно толчкам крови, но эльфка могла такое выдержать. Более всего, как ни странно, страдала она от посасывания в желудке. Была голодна.
– С возвращением, – сказала мама Таммира.
Старушка сидела при открытом очаге и размешивала варево в горшке. Комнату в деревянной избе наполнял запах дыма и супа, юшка пахла чесноком и луком, но эльфка распознала еще морковь и сельдерей. Проглотила слюну и села на постели. Оказалось, что спала она в настоящей постели, к тому же укрытая периной. Не знала такой роскоши вот уже годы – на самом деле, очень долгие. Не успела попросить о нескольких ложках супа, как в комнату шагнула Пчелка. Девушка разрумянилась, у нее был слегка мечтательный вид.
– Это что, малышка? Вместо того чтобы присматривать за нашей спасительницей, ты обжимаешься с тем мускулистым дурнем? – фыркнула мама Таммира. – Думаешь, я не знаю? Эх, молодые сельские жрицы, знакомое дело. Среди своих пришлось бы тебе хранить чистоту – а то и обет молчания. А здесь? Распущенность сплошная.
– Но, преподобная Таммира, вы ведь, говорят, в молодые годы не жаловались на развлечения – во славу богини, конечно. Старшие вспоминают те времена с ностальгией, особенно дед Джвигор, – Пчелка уклонилась от удара ботвой и подставила миску для больной.
Торувьель старалась не скалиться в ухмылке. Взяла миску раненой рукой, а второй наворачивала ложкой. Жадно сделала несколько глотков, обжигая себе нёбо. Старая жрица просила ее быть осторожней с едой, поскольку, де, эльфка лежала без сознания четырнадцать дней, и тогда ее кормили кашицей через лейку – наверняка желудок теперь ослаблен. Наконец Торувьель насытилась достаточно, чтобы спросить, что же ее спасло. Ведь она была уже одной ногой по ту сторону.
– Не одной – двумя, – ответила жрица. – К счастью, Пчелка была на месте, массажем возобновила работу сердца и дала тебе укрепляющее снадобье. Глазок принес тебя на руках в караван.
– А что с воротами? – Торувьель, хотя увлеченная рассказом, вернулась к супу. Не могла остановиться и перестать есть.
– Полагаю, закрылись, – Таммира пожала плечами и небрежно взмахнула рукой. – Парни вошли на гору и столкнули несколько валунов – завалили вход в пещеру. Тела эльфов сожгли, как ты и просила. Потому – не волнуйся, кушай.
– Как удалось остановить гниль? – она шевельнула рукой. – Я видела умирающих от гнойной горячки при куда меньших ранах. Я не должна была выжить. Может, ты совершила какой исцеляющий ритуал? Полагаю, естественное излечение навряд ли могло наступить. Использовала силу своей богини?
– Своей богини? Она – не моя, – фыркнула Таммира, подбоченившись. – Кроме того, я не знаю магических или религиозных ритуалов, я травница. Ты вылечилась сама.
– Сама?
– Я говорила, что твоя болезнь и страдание были, прежде всего, связаны с чувством вины. Тебя мучила совесть, все те несчастные, которых ты убила. Ты поняла, что мы, люди, не чудовища, что мы подобны вам. Осознание того, что целые годы ты была простой убийцей, не давало тебе покоя и ранило. Но там, у ворот храма, ты очистилась в крови своих побратимов. Пожертвовала ими и собой, чтобы спасти нас, невинных селян. Это было твое искупление, ты нас спасла, отказавшись от собственной жизни. Осознание того, что ты уже можешь не стыдиться, освободило тебя, очистило и дало силы. Мы только помогли тебе вернуть здоровье.
Торувьель молча прикончила суп, раздумывая над словами жрицы. Потом – встала с постели и, чуть покачиваясь, подошла к двери, чтобы выглянуть наружу. Хата стояла на краю села, и с крыльца открывался вид на все. Дворы стояли без порядка, разбросанные между квадратами полей, из труб поднимался дым, пахло навозом и свежевыпеченным хлебом. Кучка ребятишек гонялась за несколькими худыми псами, какая‑то женка тянула ведро воды, а пастух гнал несколько коров.
– Как видишь, мы вернулись назад, в Подъямники, – сказала Пчелка, положив руку ей на плечо. – Можешь оставаться с нами так долго, сколько захочешь, пусть бы и навсегда. Мы спрячем тебя от погони, не переживай, никто тебя не выдаст. Теперь ты одна из нас, сельская девушка. Добро пожаловать домой, Тор.
Торувьель даже не кивнула, стояла неподвижно, глядя вдаль. Не хотела, чтобы молодая жрица видела ее мокрые глаза и текущую по щеке слезу. Пусть люди продолжают верить, что эльфы не умеют плакать.

Анджей В. Савицкий

Баллада о Цветочке

Лютик очнулся после смерти, и первое, что увидел – это как к его милой, его Цветочку, подбирается какая‑то лохматая бестия. Чудовище, правда, быстро обернулось здоровенным селянином с густыми лохмами, отличавшимся от волкулака‑оборотня только тем, что ему и дневной свет не помог бы сделаться нормальным человеком. Цветочек же выглядела так, как Лютик ее и помнил: маленькая брюнеточка с большими зелеными глазами, в которых в свое время бард утонул без памяти – на целых десять дней!
Могла ли такая славная девушка добровольно пойти в постель с типом столь разбойничьего вида и ухваток? Он берет ее силой, подумалось барду. Вот только усмехается ли насилуемая персона так широко и кусает ли легонько насильника в ухо? Да что там, пара развлекалась на славу, даже не замечая непрошеного гостя.
– Ой‑йой! – вырвалось у девушки, едва лишь она взглянула на место, где полюбовничек скрывал свое… оружие. Если верить искреннему восторгу женщины, должен был это оказаться как минимум двуручный меч.
Вместо того чтобы отреагировать хоть каким‑то образом, Лютик просто стоял и смотрел, как этот сын шлюхи и медведя раздвигает лепестки Цветочка.
Любовные утехи быстро переросли в настоящую схватку. Гигант, похоже, не верил, что последние будут первыми, поскольку намеревался идти к мечте столь быстро, сколь только возможно. Небольшое помещение – наверняка комната на постоялом дворе, как можно было понять из сочетания дурной мебели и разухабистых звуков музыки снизу – наполнилось стонами.
Лютик никогда не был сторонником скрещивания шпаг – в поединках ли, в других ли… обстоятельствах. Вид голых мужских ягодиц вызывал в нем омерзение – особенно когда их владелец пребывал в действии! – потому трубадуру не оставалось ничего другого, как покинуть это проклятое место.
Но не мог же он оставить девушку, которую некогда ввел в мир взрослых, в компании эдакой свиньи!
– Прочь от моего Цветочка, мерзавец!
Бард бросился в сторону постели с намерением разъединить любовников. Его оппонент, казалось, медведей ел на завтрак, а потому весь план Лютика состоял в том, чтобы внезапно наброситься, схватить девушку за руку и сделать то, что у поэта всегда выходило лучше всего остального: то есть дать стрекача.
Удар справедливости обрушился на загривок великана, но вместо того, чтобы на нем остановиться, рука Лютика просто прошла сквозь тело мужчины. Пойманный врасплох таким‑то фактом, бард потерял равновесие, пролетел навылет сквозь сплетшуюся в любовных объятиях пару и остановился только по другую сторону кровати.
Цветочек и ее избранник продолжали гарцевать как ни в чем не бывало, не обратив на Лютика никакого внимания.
Для поэта это оказалось уж слишком. Он как можно быстрее выскочил из комнаты – причем не открывая двери, – а найдя лестницу, сбежал по ней в нижний зал корчмы. Но и здесь не стал задерживаться, игнорируя музыку и развлекающихся гостей – бежал дальше, пока, наконец, не оказался снаружи и…
Провалился в объятия темноты.

* * *

Никогда Лютик не видел столько мужских задов, как после своей смерти. Бард приходил в сознание еще несколько раз, и каждый раз видел почти одно и то же: Цветочек in flagranti с очередными ухажерами.
Не нужна была и помощь Раймунда Маарло, чтобы быстренько раскусить, в чем состоит вся проблема: похоже, Лютик возвращался из тьмы лишь когда девушка развлекалась с другими мужчинами, а вновь проваливался во тьму вместе с…
Ну, ясное дело с чем.
Как видно, у девушки была проблема с партнерами, поскольку только по пятому разу она попала под такого, кто, бросившись в бой, не запятнал своей чести слишком быстро. Тогда же Лютик получил и немного времени, чтобы ко всем этим выводам, nomen omen, прийти.
Неизвестно, какое из многочисленных божеств устроило с поэтом после его смерти такую‑то шуточку, но было это, безо всякого сомнения, существование удивительное. Бард задумывался даже, не стало ли оно неким удивительным наказанием за его… грехи? Только какую вину мог иметь тот, кто посвятил всего себя наделению счастьем других? Естественно, он не думал, что получит свой Яблочный остров, но чтобы столкнуться с такой‑то несправедливостью?
Лютик знал достаточно много, чтобы не сомневаться в существовании жизни после смерти, и не собирался сомневаться в том, чему стал свидетелем. Что забавно, на нем все еще была недавно купленная пара штанов, которые, кстати сказать, и стали причиной его смерти: непривычный еще к ним поэт, вместо того чтобы натянуть их на бегу, запутался, свалился навзничь и…
И – был Лютик, и пропал Лютик.
Вот только отчего его привязало именно к Цветочку? Может, на ней лежало некое заклятие, чьей случайной жертвой и стал бард?
Когда он видел ее в последний раз, девушка краснела от одной мысли, что может увидеть мужчину без одежды. Положение это сохранялось даже после того, как бард ввел ее в мир радости постельных утех.
Трубадур, пожалуй, верил, что Цветочек после развлечений с ним на другого даже и не взглянет никогда. А тут – на тебе, оказалось, что бард раздул в ней огонь, который она с того времени отчаянно старалась погасить!
– Давай, Сивый, давай!
Мужчина, названный Сивым, что‑то там заворчал, а вот Лютик мог только всплакнуть над своей судьбой. Он, который всегда воспринимал женщин уважительно! Не было города или деревни, где не оказалось бы хоть одной женщины, готовой принять его с раскрытыми объятиями, усыпать поцелуями и пригласить домой, на роскошный обед и еще более вкусный десерт.
В награду за такое покойник теперь должен бы пировать и развлекаться под звуки музыки, вечно сидеть в небесной корчме и…
Лютик пережил озарение, под стать тому, которое почувствовал годами ранее, когда одна купеческая дочка объяснила ему, что женщина и мужчина могут не только разговаривать.
Он вспомнил свой первый вечер в роли духа. Он ведь сбежал из комнаты, где пребывала Цветочек. Да что там – бежал тогда довольно быстро, прежде чем на него снова опустилась тьма. Следовательно, мертвым он вовсе не должен был сидеть и смотреть, как его бывшая любовница переживает нынче куда меньшее, незначительное буквально возбуждение? Эти подозрения требовали немедленной проверки!
Хватило только подождать, пока появится некто, кто выдержит в постели больше, чем несколько тычков, – и направиться в город.
Ой, будет дело!

* * *

Несколько очередных свиданий Цветочка заставили Лютика задуматься над кризисом мужественности. Или со смертью барда в мире остались только пятиминутники? А ведь Лютику теперь требовалось так много времени! Ведь из‑за того, что старая его симпатия не всегда для постельных игрищ выбирала комнату в корчме, поэту сперва приходилось прикладывать немало усилий, чтобы отыскать хорошее место, где он сумел бы развлечься. Более того, девушка, похоже, вела бродячий образ жизни, поскольку менялись не только спальни, но и местности.
Бард даже не заметил, кто же, наконец, вернул ему веру в потенциал мужчин. Едва лишь кто‑то брался за Цветочек, поэт сразу же мчался наружу, прислушиваясь, не раздаются ли вблизи звуки музыки.
Но он радовался, что, как призрак, не терял время на бег. Мчался по улицам и переулкам, молясь всем известным богам, чтобы пара как можно дольше оставалась вместе. Наконец находил то, что искал. Чаще всего это, возможно, и не был лучший из кабаков, в каком приходилось ему развлекаться, но для столь непростого периода своей не‑жизни поэту не нужно было много, чтоб почувствовать, как он без малого возрождается.
Бард быстро понял, что как дух он обрел множество интересных умений. Пусть и невидимый для других, он мог повлиять на поведение людей, подшептывая им в ухо.
– Тепло, правда? Уф, как жарко! Лучше, моя милая, ослабь декольте, – убеждал он одну барменшу с богатыми… прелестями, а та охотно поддавалась внушению.
Шутки ради он решил однажды усложнить работу музыкантам, игравшим гостям.
– Нет, вовсе не так, ты должен сыграть абсолютно иначе!
Музыканты сходили с ума, теряя ритм и ужасно при этом фальшивя, а публика, не зная милосердия, гнала взашей таких неудачников. Но более всего Лютику нравилось издеваться над другими бардами.
В ключевые моменты он сводил на нет весь их труд, подсказывая совершенно неподходящие для баллады слова. При этом даже не ощущал, что подкладывает свинью коллегам по ремеслу. Потому что настоящий артист должен оставаться сосредоточенным во время всего выступления. Если бы они и в самом деле серьезно воспринимали свою работу, их бы не удалось так быстро выводить из равновесия. Вот его, Лютика, даже смерть не сумела освободить от обязательств заботы об искусстве!
Ситуация не была идеальной, поскольку Лютик все еще оставался зависим от умелости чужих людей. Вот если бы Цветочка трахал Геральт, бард был бы спокоен за свое время, но так‑то? Да и сам факт, что он не может ни напиться, ни воткнуть зубы в замечательный кусок мяса… не говоря уже о том, что глядеть на бюст обслуживающей гостей служанки – вовсе не то же самое, что нырять в него. А танцы, разговоры, невинный флирт или, наконец, околдовывание толп своей поэзией? Ах, как же ему было не вздыхать об утраченных наслаждениях!
С другой стороны, он ведь все еще мог петь, даже если никто его не слышал. Глядеть на красоту женщин. Смеяться над немудреными попытками подцепить самую красивую девушку в корчме. Радоваться, что существует жизнь после смерти.
Но, прежде всего, быть гордым, что ему удалось превратить наказание в награду.

* * *

И только когда Лютик в третий раз очнулся в одной и той же комнате, понял, что это нечто более серьезное, чем обычный флирт. Тот, кто приковал на столь долгое время внимание Цветочка, был высоким, худощавым, суровым, с типичными аристократическими повадками. Словом, фанфарон, каких бард узнавал влет. Что увидела в нем женщина, что решила оставить привычную ей жизнь? Поэт как‑то не мог поверить, что все это время она отчаянно искала любви и стабильности и что постоянная смена партнеров служила увеличению шансов отыскать этого единственного.
Аристократа звали Зигфрид де Гоф, и был он достаточно важным, чтобы свысока смотреть на остальных, но одновременно – не настолько, чтобы такие взгляды вызывали хоть какие‑то последствия. Из‑за этого его гордость страдала еще больше, делая де Гофа невыносимой, вечно обиженной на мир задницей.
Сперва Лютик крутил носом от выбора своей давней симпатии. Но это прошло, едва лишь он узнал, что поблизости находится одна из лучших корчем в городе – а как раз этот город он знал прекрасно. К тому же место постоя де Гофа находилось около людной площади, где бард мог вечера напролет слушать разговоры, дивиться уличным актерам, наслаждаться жизнью, о которой он так сильно тосковал.
И скоро проявилась очередная способность, которую бард получил после смерти. Ему достаточно было сунуть ладонь в любую книжку, чтобы мгновенно узнать все ее содержание. А поскольку аристократ имел библиотеку немалых размеров…
Лютик мигом принялся поглощать новые и новые тома, однако быстро пришел к выводу, что не на это следует налегать. Потому он выбрал наслаждение чтением, медленное мысленное переворачивание страниц познанных произведений. (Зигфрид, будучи типичным снобом, собирал исключительно классиков.)
А еще новый любовник Цветочка оказался истинным марафонцем. Кажется, он не пропускал ни одной возможности, чтобы потакать своим желаниям. А когда уж начинал, то заканчивал, лишь когда его партнерша оказывалась полностью обессиленной. Благодаря этому, Лютик получил немало дополнительного времени, которое, кстати, все реже использовал для развлечений. После того как он несколько пресытился ими, бард предпочитал тратить время на сбор информации, касающейся того, что происходит в мире.
Грядет очередная война? А может кто‑то из многочисленных знакомых Лютика впутался в серьезные проблемы, о которых шептали в самых дальних закутках Северных королевств? Его аж распирало от любопытства! Ведь раньше именно он считался одним из наиболее информированных людей на Севере, а числу сплетен, которые он знал, мог позавидовать даже Дийкстра.
После смерти жизнь получила для Лютика совершенно специфический вкус. Ограничения, вытекающие из его состояния, приводили к тому, что барда теперь радовали вещи, на которые он раньше попросту не обращал внимания. Нынче он наслаждался не только большими, но и меньшими приятностями. Да что там, Лютик снова взялся за писательство. Даже не слишком страдал от мысли, что никому не сумеет похвастаться очередными гениальными произведениями… хотя время от времени ему удавалось декламировать новонаписанные баллады на ушко исключительно красивым птичкам.
Ведь это лишь для того, чтоб улучшить их жизнь, а потому оно не в счет, верно?

* * *

Поэт не знал, бил ли мужчина Цветочка и раньше. То, что нечто ненормально, он понял, только когда богач решил взять свою любовницу силой.
Призрак не хотел признаваться даже самому себе, что просто не обращал внимания на синяки, все чаще появлявшиеся на теле женщины. Как всегда, торопился не потерять ни минутки своего присутствия в мире живых, а потому почти не смотрел в сторону ложа де Гофа.
Несмотря на довольно либеральный подход к любовным делам, Лютик не любил в постели никакого насилия. Если женщина не давала однозначного ответа на предложение приключения в постели или на сене, надлежало покорно понурить голову и отступить, поджав хвост, самое большее, ворча себе под нос насчет того, сколько хорошего потеряла несостоявшаяся избранница.
– Женщину всегда немного насилуют, – говорил поэту один умник, к которому как влитое подходило высказывание: «Седина в бороду – бес в ребро». Услышав те слова, Лютик, хотя и настроенный к миру добродушно, дал старому козлу в морду.
Аристократ же брал Цветочка необычайно грубо. Когда девушка пыталась вырваться, мужчина придерживал ее, отвешивая при этом удары. В поведении его не было гнева – только холодное спокойствие. То, что он делал, делал с полным осознанием и не под влиянием эмоций.
Всю ночь – очень долгую – Лютик пытался удержать это чудовище, но ладони его, как всегда, проходили сквозь плоть живого. Когда же он хотел повлиять на сознание богача, то так нервничал, что вместо того, чтобы терпеливо убеждать мучителя изменить поведение, кричал ему в уши проклятия. И тем самым лишь еще сильнее его злил.
Понимая собственное бессилие, бард плакал вместе с Цветочком. Радовался только тому, что женщина наверняка сбежит, едва лишь ночной кошмар наконец закончится.
Вот только после ситуация повторилась.
И потом – снова. И так каждый раз: аристократ уже не мог относиться к Цветочку иначе, и всякий раз становился все более жестоким. Она же постепенно перестала обращать внимание на что бы то ни было. Крики и плач прекратились, вместо этого девушка глядела в потолок, позволяя делать с собой все, что только хотелось де Гофу.
Лютик знавал немало женщин, которые в такой‑то ситуации, вместо того, чтобы собрать вещи и уехать как можно дальше, оставались и терпеливо переносили унижения и боль. Отчего? Была ли их любовь настолько велика и слепа? Этого бард не знал. Зато прекрасно понимал, что Цветочек, увы, принадлежит к числу этих несчастных. Будет находиться подле аристократа так долго, пока тот не замучает ее насмерть.
Но что тогда произойдет с Лютиком? Его сознание растворится во тьме? Как бы там ни было, он не имел никакой возможности повлиять на свою судьбу. К счастью, не должен был смотреть на этот отвратительный спектакль. В любой миг мог развернуться и отправиться в город.
Он еще раз взглянул на Цветочек, на ее пустой взгляд и равнодушное выражение лица. Она уже была мертва, даже если сердце ее еще билось.
И именно тогда Лютик решил ее спасти.

* * *

Едва лишь увидев его, поэт сразу понял, что именно этот мужчина и должен заняться мучителем Цветочка. Бард за свою жизнь узнал немало людей подобного типа и мог выделить взглядом в толпе истинного мастера в искусстве преступлений.
Казалось, грабитель совершенно ничем не выделялся. Более того, казался почти никаким: среднего роста, не худой и не ширококостный, с лицом, в которое можно было всматриваться часами – и все равно через миг после расставания не суметь вспомнить ни единой подробности.
Если бы не серьезный опыт по части вспутывания в проблемы, бард и сам наверняка бы дал себя обмануть. Просто нужно было знать, на что обращать внимание. Хотя оный преступник изображал беспечного и увлеченного лишь питьем и развлечениями человека, все время оставался настороже. И речь шла не только об умении в случае чего мигом раствориться в толпе, избегая опасности – в окружавших его людях типчик постоянно искал и потенциальных жертв, чьи карманы можно было опорожнить.
Чтобы знать наверняка, Лютик следил за ним в ту ночь, когда мужчина встал из‑за стола куда раньше, чем обычно: в то время, что было идеальным для его опасной работы. Бард не ошибся: вор как раз отправился на дело – в резиденцию какого‑то купца. Поэт с восхищением следил, как вор профессионально проходит между стражниками и проверяет комнаты в поисках ценной добычи. Некто с такими умениями наверняка знал и то, как в случае чего быстро и результативно утихомирить нежеланного свидетеля. Естественно, вряд ли из него вышел бы убийца королей, но чтобы избавиться от богатенького, но не слишком важного аристократа – он подходил идеально.
Но тут появилась и проблема: подговорить кого‑то такого к краже – легко; хуже с тем, чтобы убедить отправить де Гофа в могилу. Поэту не нравились насильственные решения. Обладая призванием к искусству и любви, он всегда недолюбливал убийства. Но в этой конкретной ситуации он просто не знал, как по‑другому помочь своей старинной симпатии. Нанять дуболома, чтобы тот намял аристократу бока? И что бы это дало? Де Гоф, вылечив раны, сделался бы еще грубее и мог бы начать мстить всем вокруг за полученные обиды. Так может, поэту стоило бы обратиться к разуму Цветочка? Увы, девушка, казалось, не слышала его слов. Да и вообще ее контакт с внешним миром становился все слабее.
Лютик не знал, сколько у него еще времени. Хватило бы и одного по‑настоящему плохого вечера, слишком сильного удара, чтобы жизнь Цветочка оборвалась. Призраку следовало спешить, пытаясь одновременно не впасть в панику. На грабителя нужно было воздействовать деликатно, но решительно.
Его звали Пушок и оказывал он куда большее сопротивление, чем хотелось бы Лютику.
– Я этого не понимаю… Если уж у тебя перед носом такое‑то сдобное пирожное, то его хватают сразу же и наслаждаются вкусом, а не ждут, пока за пиршество возьмется кто‑то другой, – нашептывал ему Лютик на ухо каждый вечер. – А усадьба де Гофа – даже не пирожное, а роскошный торт, да еще и с тремя вишенками наверху!
Бард был уверен, что умеет убеждать таких людей. Грабитель, который знал всех богатых людей города, должен был поверить, что при минимальных усилиях и риске он разживется немалым добром, отправив при случае на тот свет исключительную каналью.
– А эта его любовница… Такое прекрасное существо нужно осыпать бриллиантами и поцелуями, а не ударами! Де Гоф же лупит ее так, что соседи, когда бы не боялись, давно бы уже вызвали городскую стражу!
Что бы там ни говорили о представителях преступного мира, они, по преимуществу, презирали тех, кто лупит своих женщин. Направив его антипатию соответствующим образом, Лютик хотел гарантировать, что преступник просто от чистой неприязни расправится с аристократом, чтобы тот дал наконец‑то спокойствие Цветочку.
Пушок, однако, постоянно колебался, словно предчувствуя, что тут есть какой‑то подвох. Потому Лютик принимался все сильнее давить на него, медленно погружаясь в истерику. Видя, как мерзавец все грубее относится к его былой любовнице, Лютик просто терял голову.
– Займись делом, чтоб тебя чума взяла! Если бы святой памяти великий маэстро Лютик, величайший поэт, когда‑либо ходивший по этой несчастной земле, с такой‑то энергией складывал свои произведения, с какой ты собираешься на этот грабеж, то его даже на свадьбах бы петь не звали!
Однако грабитель на эти уговоры отреагировал совершенно противоположным образом, нежели аристократ. Если у этого последнего назойливые крики трубадура вызывали гнев, то у грабителя с каждым разом только рос страх.
Оказалось, что Пушок суеверен, а состояние свое посчитал – отчасти справедливо – результатом сглаза злым духом.
Знал, что странный голос, который с недавних пор наполнял его голову всякой ерундой о пирожных, был не только фантазией. А как звучал! Совершенно как если перед ним стоял сам маэстро Лютик – которого Пушок не единожды имел оказию слушать – и подбивал к грабежу и убийству! Наверняка призрак специально имитировал славного артиста, чтобы легче получить доверие одержимого!
Тихие первоначально уговоры быстро сделались жутковатыми завываниями, приказывающими немедленно пролить кровь. Пушок был в воровском деле не первый день и знал, что если он не совладает с проблемой, то может попрощаться не только с работой, но и – в длительной перспективе – с собственным разумом.
Грабитель решил, что де Гоф, наверное, сражаясь за власть, убил кого‑то из своих врагов, и теперь душа убитого требует мести. И только тогда, напуганный всей ситуацией, он решил как можно скорее исполнить пожелание духа. Это ведь должно вызволить его из кабалы?
Но как бы там ни было, Лютик совершенно не обрадовался случившемуся. То, что дни аристократа, казалось, сочтены, было только одной стороной медали. Пушок был далек от холодного контроля, который составлял успех его действий. Если уж он начнет убивать, в безумии может перерезать всех в усадьбе, включая слуг и Цветочка.
– Но даже не смей касаться девушки, слышишь?! – крикнул Лютик ключевым вечером в спину грабителю, идя вслед ему.

* * *

Пушок был неглуп и хорошо понимал, что усадьбу де Гофа прекрасно охраняют. Дух, правда, утверждал кое‑что другое, но для него‑то важной была только месть. Естественно, всегда оставался риск, что обманутый преступник отнесется к опасности легкомысленно и падет мертвым, прежде чем вообще сумеет приблизиться к аристократу. Но разве проклятой душе, жаждущей крови, было дело до таких‑то подробностей?
Хотя Пушок и действовал под влиянием эмоций, однако профессионализм брал свое. Видя, как он умело расправился со стражниками, Лютик даже начал подумывать, отчего некто с такими способностями действует так немасштабно. Новые и новые оглушенные стражники исчезали в тени, и скоро злодей мог спокойно отправиться на поиски де Гофа. А поскольку Лютик все еще был при сознании, это значило, что аристократ не прекращал обрывать лепестки Цветочка.
– Помни, девушка ни в чем не виновата! – постоянно подвывал бард, однако Пушок перестал слушать эти крики. Наглый дух только выводил его из сосредоточения. У вора было задание, и пока он его не выполнит – не сумеет посвятить свое внимание никому и ничему другому.
Аристократ и правда толок Цветочек. И эти действия так его увлекали, что только после десятка секунд он обнаружил присутствие непрошеного гостя.
– Стража! – крикнул он, вскакивая при виде вора с постели. Больше не сумел из себя ничего выдавить. Пушок быстрым движением ударил его в темечко небольшой палкой, которую поэт заметил только сейчас, и де Гоф осел на пол. Для уверенности грабитель добавил еще пару ударов и решил, что этого должно хватить.
– Наконец тиши… – и прежде чем он успел закончить фразу, дух снова заговорил. Вернее, как было в его привычке, завыл.
И как это возможно? Разве Пушок не выполнил его задания? Из невнятного бормотания он только и понял, что дело в какой‑то там женщине. То есть дело в девушке де Гофа? Та, в противоположность призраку, молчала, глядя на преступника без тени эмоций. Может, все дело в ней, и призраку нужна ее кровь? Да, верно, тот ведь что‑то вспоминал о ней раньше.
С другой стороны, если Пушок ошибется и поднимет руку на любовницу духа, тот станет преследовать его до скончания веков! Эх, если бы только призрак не орал так, может Пушок разобрался бы, в чем дело.
Преступник наконец сделал выбор, обратив внимание на то, как женщина себя ведет. С таким хладнокровием реагировать на происходящее может только редкостная гадюка. Не исключено, что эта интриганка рассорила де Гофа и призрака, когда тот еще ходил между живыми. Ну и, как ни посмотри, была она свидетелем всего произошедшего, а потому ее следовало заткнуть навсегда.
– Ничего личного, – сказал он и двинулся в сторону Цветочка.
Видя, что собирается делать Пушок, и не имея при этом уверенности, не поглотит ли его сейчас тьма, Лютик сделал единственное, что пришло ему в голову. Запел прекраснейшую балладу, какую только знал – естественно, своего авторства, желая таким‑то образом дать понять преступнику, что хватит уже крови и убийств, и что смерть де Гофа совершенно удовлетворит призрака, богов и всех на свете. Поэт всегда воображал себе, что Высшие силы таким‑то образом и общаются со смертными, передавая тем свои вести и сообщения.
Вор, быть может, и согласился бы с этим, но проблема была в том, что звук, достигавший его ушей, не имел ничего общего с печальной песнью. Все из‑за того, что голос даже самого талантливого призрака, едва тот его повышает, звучит крайне мерзко. Пушку показалось, что он слышит адские стоны и звоны, обещающие скорое прибытие Дикой Охоты.
Для грабителя это было уже слишком. Он отбросил дубинку, схватился за голову, завыл жалобно и прыгнул в окно, позабыв не только о Цветочке, но и об остатках разума. Позже, когда его уже поместили в уютную комнатку в доме для умалишенных, он часто пытался повторять этот маневр с небольшим зарешеченным окошком – увы, безо всякого результата.
Все потому, что крики Лютика для него сменились завываниями других пациентов заведения, а тот первый прыжок всегда вспоминался Пушком как бегство в тишину.
Тем временем бард замолчал, однако же все еще был готов к схватке. В других‑то обстоятельствах он был бы смертельно оскорблен на невежу, который не сумел оценить его творчества, но теперь никак не мог поверить, что ему удалось спасти свою старую любовь.
Цветочек выглядела как та, кто вот только что проснулась от долгого‑долгого кошмара. Услышав звон стекла, она осмотрела спальню напуганная, но одновременно впервые с одним богам ведомо какого момента пришедшая в себя по‑настоящему. Когда шок минует, а синяки сойдут, девушка наверняка оправится от пережитого. Ей понадобится время и, возможно, опека хорошего человека, но худшее наверняка уже было позади. Лютик хотел с ней поговорить, попытаться дать знать о своем присутствии, но прежде, чем ему удалось произнести хотя бы слово, он почувствовал, как снова проваливается в темноту.
Однако на этот раз тьма не была монолитной, вдали показалась светящаяся точка. Певец подумал, что это наверняка всем известный свет в конце туннеля и что он наконец сумеет познать упокоение. Уже потирал астральные руки и направился в ту сторону, но чем ближе становился свет, тем отчетливей он видел…

* * *

…широкую спину некоего дуболома, что как раз добирался к Цветочку!
Вот только это была вовсе не она. Лишь через несколько мгновений Лютик опознал в хихикающей женщине Розочку, прекрасную шатенку, которая некогда завладела жизнью трубадура на целых шестнадцать дней. И тогда он вспомнил, что ей он тоже говорил о любви, что сильнее смерти.
Побледнел бы, когда бы призраки могли бледнеть еще сильнее, и во внезапной вспышке понимания уяснил, что это еще не конец.
В его любовном саду было множество таких вот Розочек и Цветочков, которым он обещал, что готов прийти на выручку независимо от того, где он окажется, если любимой будет необходима помощь.

Михал Смык

Когти и клыки

I
Потом говорили, что человек этот пришел с севера, со стороны Канатчиковых ворот. Подтвердил это и Пухач, который крутился в то время неподалеку от стражницкой. Я поверила ему на слово, хотя он и любил приукрашивать правду. Скорее всего, подслушал, что болтают люди в корчмах, а потом по привычке клялся собственным хвостом, что видел все лично. Впрочем, неважно, откуда пришел незнакомец. Но в Вызиму он прибыл, чтобы меня убить.
О том, что случилось в «У Лиса», я узнала от Четвертушки. Ей можно было верить, не то что Пухачу, господину канав и скользких обещаний. Всю жизнь свою она провела под полом корчмы, ей не страшны были брошенные в нее кружки и тяжелые башмаки трактирщика. Видела она не одну ссору, прижавшись к щелям между досками, слизывала с пола окрашенное красным пиво, даже притаскивала в гнездо выбитые зубы, когда страже приходилось хвататься за палицы, чтобы успокоить пьянь. Но даже закаленная в боях Четвертушка не видела ничего подобного. Когда пришла ко мне на аудиенцию, вся тряслась.
– В город прибыло чудовище! Зарезал троих, темная госпожа, зарезал, словно свиней! – склонила головку и хвостик, что в царстве грызунов соответствовало верноподданническому поклону. – Беловолосый мясник!
Я погладила ее спутанную шерсть.
Успокойся, Четвертушка. Ты в безопасности.
Пыталась объединить наши самости, чтобы принести ей немного успокоения, но она была слишком напугана. Убегала из эфирных объятий. Формирование потока в этом случае напоминало попытку схватить угря намасленными руками.
Расскажи, что случилось. Сначала.
Она нервно шевельнула носиком.
– Беловолосый мясник! – повторила, а в глазах‑бусинках мелькнул страх. – Колдун! У него меч, который рубит мясо до кости, а еще он накладывает жуткие заклятия. И эти глаза, эти злые глаза! Они не знают милосердия!
Я перестала тянуть ее за язык. В этом не было никакого толку. Вместо этого я собралась с силами и вошла в нее: грубо и без предупреждения. Да, такой опыт не был самым приятным, но Четвертушка была сильной, а у меня не было времени ждать, пока она выйдет из шока.
Я редко решалась на то, чтобы просматривать сознания подданных. Чаще всего я считала такое некультурным, неприличным даже, и уж наверняка – вредным для обеих сторон. Насколько же приятней единиться мыслями, смотреть на мир сквозь общую призму, выбирать роль своего, а не чужака, который, вместо того чтобы воспользоваться гостеприимством хозяина, связывает и затыкает ему рот кляпом, чтобы спокойно ознакомиться с содержанием комода. Это было ниже моего достоинства.
Но принцессы знают, что порой нужно закусить губу и сделать то, что необходимо.
«Вхождение» звучит решительно симпатичней, нежели «вторжение», хотя это последнее лучше передает суть дела. Проникаешь в чужое сознание, парализуя его и заставляя тебе покоряться. Когда я вошла в Четвертушку, та пискнула, словно с нее сдирали шкурку. Мгновение после вхождения я еще чувствовала мощные вибрации боли, отражающиеся от стенок мышиного черепа, но с течением лет я научилась это заглушать. Мне нужно было спешить, если я не хотела обидеть служанку. Воспоминание о Шалуне и Горностайке, об их изломанных, выкрученных телах, которые я кинула на алтарь экспериментов с соединством, доныне не давали мне о себе забыть. И я быстро принялась за работу.
Память моих подданных – это не хронологически упорядоченное собрание данных. Их не станешь просматривать, как книги с гравюрами. Это, скорее, грязная лужа, где плавают стайки образов: новые то и дело лезут из ила, старые исчезают с поверхности, кипят в полубезумном танце желаний, где главные – жажда размножаться и кормиться.
Драка в трактире отпечаталась в Четвертушке сильно; сцены были яркими, хорошо прорисованными на мутном зеркале сознания. Наверняка пройдет несколько часов, а может, и целые сутки, прежде чем их поглотит мрак. Грызуны не памятливы. К твоему, Четвертушка, счастью.
Начинаем. Я наклоняюсь над зеркалом и…
Смотрю на человека в поистершемся кожаном шнурованном кубраке, попивающего из выщербленной кружки. Волосы его белы, как снег. Смотрю на меч за его спиной. Он – великан, как и любой, на кого смотришь с перспективы пола.
Я наклоняюсь над зеркалом и…
Выбитая кружка повисает в воздухе. Тот самый мужчина – и другой, с битым оспой лицом, меряются взглядами. На фоне еще двух, что стоят, скрестив руки.
Я наклоняюсь над зеркалом и…
Верзилы играют мышцами, словно коты, что готовятся к прыжку. Битый оспой держится за ремень на кожанке пришлеца. Кривит презрительно морду.
Я наклоняюсь над зеркалом и…
Следующие картинки – чистый хаос. Все залито красным. Тут разрубленное лицо, там пропитанная кровью рубаха, битая посуда. Удар меча. И еще один. Маятникообразные движения медальона. Преломившийся в поясе трактирщик. Поток блевотины.
Я наклоняюсь над зеркалом и…
Трое стражников, три вскинутых палицы, вытянутая рука беловолосого. Блеск заклепок на его кафтане.
Еще минутка. Выдержи, Четвертушка.
Я наклоняюсь над зеркалом и…
Склоненные солдаты, клиенты, прячущие лица за рукавами. Удар силы ощутим даже в воспоминаниях. Смотрю, как незнакомец откладывает оружие и выходит со стражниками; мертвецы провожают его пустыми взглядами. Он не оглядывается.
Хватит.
Я отпускаю сознание служанки. Как всегда после вхождения, меня тошнит. Я едва могу устоять на ногах, опершись о плиту саркофага. У Четвертушки идет пена из пасти. Ее жаль, но выбора у меня не было.
– Госпожа? – запищала она плаксиво, едва лишь придя в себя. – Беда нам! Беловолосый мясник уничтожит королевство!
Я вызвала в памяти образ медальона, который машинально зарегистрировало сознание мышки. В горячке боя он на миг мелькнул в разрезе кафтана: всего на пару мгновений, но и этого хватило, чтобы узнать пришлеца.
Это не мясник. Это ведьмак.
И, поколебавшись, я добавила:
Что так на так и выходит.

II

Я ходила по комнате, провожаемая сотнями глаз. Подданные неспокойно переминались, но сохраняли тишину. Только изредка кто‑то попискивал. Окружали саркофаг полукругом, с хвостами у самой земли. Серенькие тельца заполняли каждый дюйм поверхности.
Я крикнула бессильно и ударила в колонну. Кусок мрамора отлетел и покатился под стену. Мыши из нового помета кинулись в темноту, а потом вернулись, пристыженные, отчитываемые писками старейшин.
У нас там и правда никого нет?!
Вперед собрания выступил Оружейник, самый старый крысюк Вызимы, толстый и большой, словно кот. Если был неподалеку, то брал голос от имени Соединства. Полосы седины на его спине всегда напоминали мне серебристую кудель, вплетенную в грязные тряпки.
– Сильнейшая из сильных, Велерад охотится на нас с яростью, достойной лучшего применения, – Оружейник отличался красноречием, слушать его было очень приятно. – Приставил к этой работе слуг, засыпал ходы ядом, повыловил нас до единого. Последним был Медик, да упокоится он в пустоте. Можешь приказать кому‑то проникнуть внутрь, но уж послушай своего покорного слугу, добрая госпожа: это истинное самоубийство.
Он был прав, однако это никак не уменьшило моей злости. О чем ведьмак беседовал с ипатом? Несомненно, о том, как убить чудовище – поскольку что бы еще его сюда привело? – но я должна была узнать подробности, чтобы приготовиться к защите королевства. Потому что на этот раз в Вызиму пришел не просто первый попавшийся наемник.
Кто ближе остальных?
– Стражу под главными воротами держит Петелька, моя госпожа. Если ведьмак покинет город, он сразу же нам об этом сообщит. В случае, если бы его вывели боковыми дверьми, на задах, в стогу сена, прячется Осот. Где‑то в окрестностях прячется и Пухач, но прости меня за слово, сильнейшая из сильных: он интриган, безумец и идиот. Сколько бы ни касалось его Соединство, от него у любого из нас остается кислый вкус на языке.
Единство во множестве. Душевная общность грызунов, невидимое царство сознаний. Соединство – это мостик, переброшенный между представителями крысиной расы в Вызиме, что создает закрытое обращение информации. Это глаза и уши подземелья, раскиданные по канавам, амбарам, закоулкам и чердакам. Там, где больше, чем десяток крыс, словно бы есть и все остальные крысы. Первое правило, какому меня научили, еще при жизни деда Оружейника.
– Госпожа, мы защитимся!
Из рядов выскочила одноглазая крысиха, Мара. Ее темный хребет носил на себе следы когтей и клыков.
– Мы загрызем ведьмака! Испугаем, как того, что был последним!
Отвага Мары уступала только ее безумию.
Этот другой. Он умеет сражаться.
– Тогда получит сражение! Выпотрошу его, процарапаю путь к сердцу, а потом…
Вопли Мары прервал Оружейник, укусив ее за загривок. Сжимал челюсти так долго, пока крысиха не перестала биться. Потом только зашипела и обнажила резцы, однако сдалась, снова отступив в круг.
В этот самый момент весь клубок замер. Смолкли писки и ссоры. Я почувствовала, как пробуждается к жизни крысиное бессознательное, как ритм их сердец замедляется и выравнивается. Сплетения мысли соединили и подтолкнули их в другом направлении. Так формировалось Соединство: существование, порожденное из сотен меньших жизней.
– Я вижу его. Выходит вместе с Велерадом.
Мордочкой шевелил Оружейник, хотя голос принадлежал отсутствующей Петельке.
Куда они направляются?
– В замок. К королю.
Я издала горловой хрип. Фольтест, король Темерии, любимый отец, который заключил меня в холодных стенах склепа, бросил на пожрание червям и тьме. Прикрыл резной плитой саркофага, зажег благовония и привел жрецов, чтобы те пропели траурные гимны. Убедил весь мир, что я умерла. Дочь Адды жива, дураки! Во мне течет королевская кровь! Наследие сильнее проклятия. Двор сам меня отыскал и обучил, как править в этом мрачном месте.
Я успокоила мысли. Не время жалеть.
Проберешься в замок?
– Да, госпожа.
Готовься. Я хочу при этом быть.
Соединение личностей отличается от вхождения, как визит в ратушу – от похищения бургомистра. Ты позволяешь вести себя, смотришь на мир чужими глазами, участвуешь в происшествиях, но не вмешиваешься в происходящее.
Вот только боль – похожа.
Почти сразу, едва я вступила в вихрь Соединства, крысы повели меня через норы. Я почувствовала, как ничто раздирает меня когтями изнутри, как дергает и кусает, пытаясь прорваться сквозь барьер небытия; Соединство не позволяло мне уйти. На миг я потеряла сознание, а когда оно вернулось, я наполняла череп Петельки.

III

Тепло камина. Запах шерсти. Человеческий пот щекочет нюх. Я получала те же самые впечатления, что и спрятавшаяся за комодом служанка, и хотя она старалась это скрыть, я знала: она боится. Я была с ней и тоже боялась.
Выглянула из укрытия, осторожно, чтобы не проснулись гончие.
Пятеро мужчин. Бородач на сундуке – это Сегелин, второй вельможа, нахмуренный – это Острит. Осот и Щепка, шпионящие за ним, утверждают, что он никогда не улыбается. Ведьмак казался несколько уставшим. Рядом с ним сидел Велерад. Нервно хрустел пальцами. Думал, что на него никто не смотрит.
– От чего у тебя так голова поседела? От волшебства?
Ну и Фольтест, король Темерии, мастер шуток.
Я знала людей, которыми окружил себя мой отец. Знала их привычки и планы. Знала, кому они доверяют, кого презирают, когда встают ото сна и когда – ложатся спать, чего боятся, кто греет им ложе. Я познавала душу города, укрытая от глаз подданных.
Вызиму подтачивает болезнь. Может, снаружи и видны богатые одежды и позолота, но на утробе ее – следы когтей.
– Если у моей дочери хоть волос с головы упадет, ты свою на плаху положишь. Это все. Острит и вы, государь Сегелин…
Я перестала слушать. Меня били судороги. Мерзкий лицемер! Петельке к горлу подкатило нечто горькое. Прости, моя вина. Обещаю держать голову холодной.
Я проводила отца ненавидящим взглядом, представляя, как разрываю в ярости его атласные одежды.
Я давно поняла, что Фольтест желает меня расколдовать. Не была наивной: это не вопрос милосердия, это проблема угрызений совести. Мог ли кто‑либо проспать хоть ночь спокойно, зная, что отдал дочь на погибель?
Почему ты никогда меня не проведывал, не пел мне колыбельных, чтобы отогнать ужасы, таящиеся во тьме? Отчего я знала только холодные объятия матери, пока ее мертвые руки не распались в прах? Ты думал, что достаточно накинуть на прошлое саван, чтобы навсегда его от себя отделить? Посмотри, отец, куда тебя это привело! Я захватила твой замок и построила свое царство.
Ты похоронил принцессу, но проснулась – королева.
С той поры, как один из Ведающих измыслил идею «ночной стражи», Фольтест уцепился за нее, словно утопающий за последнюю доску. Верил, что таким‑то образом справится со своим позором. Не знаю, прав ли был чародей или наплел с три короба, соблазненный блеском монет, но я не хотела рисковать. Решила, что не отдам власти без сражения.
В Вызиму устремились авантюристы, жадные до славы и золота: странствующие рыцари, изгнанные преступники, наемники, шарлатаны. Я переламывала их, пожирала. Каждого, без исключений. Грудные клетки отворялись для меня, словно пучки роз; сок разложения орошал мои темные сады. Это был пир, истинный пир! Следы крови в главном зале походили на вино, расплескавшееся из чаш собеседников.
Наведывались ко мне и романтические дураки, верящие в силу предсказания и чистого сердца. Эти вот последние я вырывала прямо из их груди и съедала у них на глазах. Иллюзий своих они держались дольше, чем жизни. Были и воины в черненых кожаных доспехах, вооруженные мечами и утыканными гвоздями палицами, грубые и самоуверенные. Когда я заключала их в объятия, просыпался весь город. Внутренностями героев я украшала деревья и стены. Они тянулись, словно праздничные ленты, порождая восторг моих подданных.
Хотели взять меня силой или каким другим способом. И умирали. Хотели загнать в ловушку, но петли стискивались на их глотках. У них были яд, заклинания, артефакты. Мне хватало когтей и клыков.
Велерад вдруг вскочил со стула.
– Принцесса выглядит как стрыга! – крикнул.
Испуганная Петелька вжалась в стену. Потекла литания оскорблений; ипат выплевывал слова с жаром странствующего проповедника. Меня даже развеселила его любовь к метафорам.
Стрыга. Одна из языковых «отмычек», которые переводят сложные процессы и явления на язык простецов. Слова‑отмычки не пытаются объяснить проблему, они просто навязывают взгляд, оценивая стороны конфликта. Этот хороший, тот плохой, это – чудовище, а там – жертва. Народ слушает и кивает, поскольку на первый взгляд это звучит складно. Я знаю множество таких определений. Война, обязанности, неурожай, случай. Слова‑отмычки в девяти из десяти случаев должны размыть чью‑то ответственность, отвести внимание от конкретных людей, совершивших конкретную ошибку, что в дальней перспективе должно привести к конкретным проблемам. Власть над языком – это власть над сознаниями. Меня этому научило Соединство, носитель чистой информации, устойчивый к простым манипуляциям.
И вот – у нас есть «стрыга» или «чудовище», куда реже – «принцесса» и уж никогда не «жертва». Будто оно неопределенное проклятие, а не признание чьей‑то вины, а три тысячи оренов – награда, а не подкуп. Обычное существование зовется святотатством, а борьба за жизнь – кучами трупов.
Вот что говорят они: в Вызиме лютует стрыга. Сеет ужас и убивает людей.
Вот что говорю я: невинное дитя пало жертвой легкомысленности шута, который трахал собственную сестру, потому что жил с убеждением, что он может все. Кровь пятнает лишь его руки.
Конечно, я охочусь, потрошу и пожираю. Люблю запах гнилого мяса; биение человеческих сердец приводит меня в экстаз. Я не выбирала этот путь; я та, кто я есть. С тем же успехом можно злиться на волка, что тот нападает на овцу.
– …мать ее!
– Осторожней, Велерад.
Петелька выставила головку из‑за ножки комода. Острит, хотя в это и непросто поверить, хмур сильнее обычного.
– О стрыге – что хочешь, но Адду не оскорбляй и при мне, потому как при короле‑то и сам не отважишься.
Как мило. Обещаю, что если придется нам встать лицом к лицу, его ждет быстрая смерть.
– А выжил кто‑нибудь из тех, на кого она напала?
Немногие, ведьмак. Сегелин прав. Двое стражников, в самом начале. Уцелели только потому, что я была молода и только узнавала свои возможности. И еще…
– …мельник, на которого она напала за городом. Помните?
Я помнила. Ошибка в мастерстве.
– Я хочу его увидеть. Пошлите за ним.
Велерад махнул рукой, словно отгонял навязчивую муху, и пошел в сторону двери.
– Уже поздно. Оставим это на утро, если уж ты не против. Ты ведь не пойдешь в склеп посреди ночи? Ну вот. Поработай пока над тактикой, отдохни… – он остановился на пороге, явно сбитый с толку. – Вы, ведьмаки, спите, верно?
– Спим.
– Тогда – поспи.
Вышел из комнаты. После его ухода Сегелин потянулся так, что кости хрустнули. Я представляла себе, как ломаю его хребет, увеличив этот звук стократно. Петелька, почувствовав мои намерения, непроизвольно облизнула мордочку.
– Помочь с чем‑то еще?
Тон Острита подсказывал, что ему такого совершенно не хотелось бы делать.
– Последний, который прибыл передо мной… – беловолосый сделал паузу. – Что с ним случилось? Она его убила? Он сбежал? Спрашиваю из интереса.
Я чувствую страх? Ты все же боишься, ведьмак?
– Его повесили, – сказал Сегелин.
Я знаю эту глупую историю. Смотрела тогда на казнь, соединенная с Сумраком, который пролез под самый эшафот. Обвинения против чужака были столь абсурдными, что выдумать их было просто невозможно. Должны были оказаться правдой.
– Притворялся чародеем, мастером как‑то там, – продолжал вельможа. – Песочные часы на черепе, серебристые гексаграммы. Такой весь из себя. К тому же рот у него не закрывался, потому легко было догадаться, что – мошенник. А этот его фургон… – он вздохнул, давая понять, что и говорить о таком не желает. – Фольтесту уже все едино, принимает всякого, кто согласится. Без обид, ведьмак. Чародей обещал сварить декокт по старой эльфской рецептуре, который должен был вернуть стрыге человеческое подобие. Выгодно, верно? Зачем целую ночь сидеть в склепе? Хватит плеснуть эликсиром. Чужак потребовал себе наперед двести оренов на алхимические снадобья и на покрытие расходов по производству микстуры, а две тысячи сторговал себе на потом, после успешного превращения.
– И Фольтест согласился?
Бородач пожал плечами.
– Нужно было услышать этого чужака. Он был убедителен.
Острит неохотно согласился.
– Потом, во время допросов, выяснилось, что стрыгу должен был изображать его слуга. Не знаю, как кто‑то из них мог подумать, что такое удастся. В повозке чародея мы нашли прекрасно скроенный костюм из волчьих шкур, искусственные когти, башку вепря… Я никогда ничего подобного не видел, – он с недоверием покачал головой. – Еще прятали там рыжеволосую девицу. Притащили ее аж из Марибора.
– «Расколдованную принцессу», – хмыкнул Острит. – Это я приказал стражникам обыскать фургон. Смердело от всего того обманом за милю.
– Мошенника повесили, парень получил двадцать кнутов, девка… Не знаю, что там с ней. Порой видят ее в «Старом Наракорте». Эти были последними. Потом долго никого не было.
Они поговорили еще немного, но я не услышала ничего интересного. Когда же, наконец, они попрощались, Петелька проскользнула за Остритом в холл, а я прервала единение. Боль снова отправила меня в царство тьмы.

IV

– Проблема! Проблема! – Оружейник шевелил носиком, не сводя с меня отсутствующий взгляд стеклянистых глаз. – Они привели мельника!
Петелька отсыпалась после вчерашней миссии. Всякий раз соединение разумов требовало длительного отдыха, чтобы организм пришел в себя и вновь укоренился в реальности. На присмотре ее заменила сестра.
Оружейник, как обычно, выполнял роль рассказчика, переводя на себя передачи Соединства.
– Ха, госпожа, только послушай! Мельник, едва увидел ведьмака, весь побледнел! Наверняка полагает, что его сейчас сожрут. Вот так дело, королева!
Возбужденный голос Проблемы эхом звенел по всему склепу. Она полностью заслужила свое имя. Каждый восход солнца был для нее событием, достойным того, чтобы поместить его в городских хрониках.
Крыс собралось поменьше, чем в последний раз – я не видела необходимости удерживать их во дворце. Пусть разнюхивают, вслушиваются в шепоты. Я должна быть готовой к схватке. Новая информация была на вес золота.
– Моя госпожа, что тут происходит! – Оружейник трясся от приступа веселья. Прыгал, словно марионетка в руках кукольника. – Мужик увидел ведьмацкий меч на стене и со страху, кажется, обоср… Проблема, проблема! – вовремя одернула себя.
Я воздела очи горе́.
Он сказал что‑то интересное?
– Заикается и плачет, королева. Может, он не в себе? Вот так проблема! А теперь беловолосый осматривает его шрамы. А ведьмак, моя госпожа, он еще и медик, медик?
Я не стала вступать в пустую дискуссию. Стиснула зубы на трупе и вырвала из груди мужчины солидный кусок мяса. Запасы мои потихоньку уменьшались. Но это забота на потом.
– Госпожа! Госпожа!
Я с раздражением оторвалась от еды. Долгое пребывание в компании с Проблемой – это испытание для нервов. Я уже жалела, что не послала во дворец кого‑то другого.
– Госпожа, слушай, это настоящая проблема! Солдат, который привел мельника – это переодетый Фольтест.
Наконец что‑то важное. Король наносит ведьмаку неофициальный визит? Интересненько. Я бы предпочла войти в служанку – уж как‑то вынесла бы взрывы ее нездорового энтузиазма, – но я была ослаблена и еще не восстановилась после вчерашнего.
О чем они разговаривают?
Долгая пауза.
– О тебе, госпожа. Хотят отобрать у тебя силу и царство, превратить в хрупкую человеческую самку. Проблема, проблема! Ведьмак выйдет отсюда после полнолуния. Говорит, что убьет тебя лишь по необходимости.
Я сжала кулак: череп покойника хрустнул, словно перезревший фрукт. Я облизала когти от серой сладковатой жижи, злая, что меня спровоцировали.
Наглый пес. Сделаю так, чтобы он страдал.
– Госпожа…
Я слышала сомнение в ее голосе.
Говори.
– Ведьмак утверждает, что если дойдет до превращения, ты даже не станешь человеческой самкой – лишь беспомощным ребенком.
Ее необычный, лишенный и намека на веселость тон уколол меня изнутри, словно стальная игла.
Да, я принимала во внимание такую возможность, чернейшую из черных. Ведьмак знал – или догадывался? Неважно. Я не могу себе вообразить худшей трагедии: лишенная разума, полубезумная девица, мочащаяся в золотой постели. Принцесса! То презрение, с которым смотрели бы на меня крысы… Нет, не желаю и думать об этом.
Я не верю, что смогла бы забыть о подданных и своем царстве. Пусть бы у меня отобрали тело и тождественность, заключили внутрь совершенно другого человека, воспоминание об утраченном величии осело бы где‑то в подсознании и пустило бы там корни, день за днем и год за годом, глубже и глубже, приводя к неминуемому безумию.
Слабый писк вернул меня на землю.
Я отогнала мрачное видение. Нужно прекратить переживать, а не то я проиграю еще до того, как вступлю в бой.
Что ты сказала?
– Проблема, госпожа! Такого еще не было! Я узнала имя ведьмака. Его зовут Ге…
Я прервала ее на полуслове.
Меня никогда не интересовало, из кого я выпускаю жизнь или чьи останки потом пожираю. Это враг. Корм. Он погибнет, и его имя – с ним вместе.
Оружейник покорно склонил голову. Я знала, что где‑то во дворце Фольтеста Проблема застыла в такой же позе. Были они как зеркальные отражения, отброшенные на поверхность Соединства.
Еще что‑то, о чем стоило бы сказать?
– Король спрашивает, как случилось, что ты стала стры… нашей госпожой.
Мелкая оговорка. Я не видела причин для злости.
И что на это ведьмак?
– Ты не поверишь, госпожа! Проблема, какая же проблема! – Оружейник потряс мордой, что, если брать во внимание его огромную тушу, выглядело почти комично. – Ведьмак не знает. Может, из‑за колдовства, а может, и нет.
Настоящий мудрец.
– Королева…
Я почувствовала холодную хватку во внутренностях.
– Твой отец полагает, что ты страдаешь. Это правда, королева? Ты страдаешь?
Я молчала. Сжимала руки на саркофаге, пока мрамор не начал крошиться.

V

Самое раннее мое воспоминание? Я лежу на твердой плите, укутанная в погребальный саван. Холод проникает до мозга костей. Я плачу. Над саркофагом стоит крыса. В пасти держит труп вороны. Я протягиваю деформированную ручку, крыса наклоняется в мою сторону. Преломляем мертвую птицу.
Я люблю думать, что мы тогда заключили перемирие под хруст ломаемого позвоночника.
Меня воспитало Соединство. Крысы обогревали меня, убаюкивали, развлекали рассказами о городе. Приносили червяков и жуков, чтобы я могла наесться досыта. Я узнала их язык. Когда я выросла, они научили меня охотиться и сражаться. Я уже тогда умела сплетать собственные мысли, придавать им форму, превращать в сообщение. Крысы сделали меня своей госпожой, а я старалась соответствовать этой чести.
Я вижу в темноте. У меня сила пяти рослых мужей. Обгоняю в беге оленей и ланей. Мои когти режут не хуже мечей. Челюстями я крушу камни.
Я королева. Черное сердце качает голубую кровь.
Как это – быть стрыгой? А как это – быть кузнецом? Или лошадью? Я просто слушаюсь внутреннего голоса, действую согласно природе.
Не знаю, таковы ли другие стрыги (не выношу этого названия, кажется, я уже говорила об этом). Подозреваю, что – нет. Меня сформировало влияние Соединства. Кем бы я была, когда бы не родилась в Вызиме? Быть может, где‑то в мире, в Нильфгаарде или в Редании – нетопыри, вороны или волки тоже единят мысли духовным швом. Сознавала бы я себя больше, чем сейчас, в другом месте? Была бы я разумней? Или остались бы мне только клыки и когти?
Рефлексия и анализ – пути потерянных. Оставим их философам.
Я лежала в саркофаге, вжавшись в мумифицированные останки матери. Оружейник укладывался ко сну на моей груди. Я гладила его темную шерсть. До полнолуния осталось три дня. Я должна была погрузиться в летаргию, чтобы восстать к битве, восстановив силы.
Они хотят меня расколдовать! Ха!..
Я закрыла глаза. Окружил меня кокон тьмы.
Глупый отец. Глупый ведьмак.

VI

Я почувствовала на лице прикосновения жесткой щетины.
– Он уже во дворце, королева.
Я проснулась.
Что сейчас снаружи?
– Начинает смеркаться.
Я узнала голос Ювелира. Покинутый дворец был его домом. Он редко заходил в город и сторонился компании других крыс. Выбрал жизнь отшельника. Я уважала его выбор, а потому меня еще сильнее радовал тот факт, что этой ночью он решил помочь нам в схватке. Оружейник прижимался к моей морде, шепотом передавая слова шпиона. Передача была чистой, никаких искажений; нити Соединства связывались в толстый канат. Я представила десятки, сотни крыс, которые в этот момент окружали мой саркофаг. Поддержка подданных придавала силы.
Пришел рановато.
– Взял с собой меч из чистого серебра. Тот сверкает, как лицо луны. И недавно ведьмак принял эликсиры.
Ты узнаешь смесь?
Оружейник на некоторое время замолчал. У него подрагивали ноздри.
– Чемерица. Дурман. Боярышник. Молочай. Архадтордтжвина. Скра’тш. Зерна гаршенка. Голубые, не зеленые.
Некоторые из составных частей не перевести на человеческий, но это – вернейшая их передача.
Ведьмак разбирался в таких делах. Давно уже я не мерялась силой с равным. По мне прошла дрожь возбуждения.
Оружейник чутко приподнял голову.
– Снаружи что‑то происходит. Он вдруг оставил все и спустился вниз.
Двигайся следом.
– Я знаю, что делать, – прошипел он.
В последний момент я удержалась, чтобы не ударить Оружейника. Он был лишь передатчиком. Но запомнила, чтобы после вызвать Ювелира и устроить ему головомойку.
– Пришел какой‑то дворянин. Не знаю, как ведьмак это сделал, но, кажется, услышал его сверху.
Велерад?
– Нет, бородатый. Принес деньги и приказал ведьмаку убираться. Утверждает, что не желает твоей смерти.
Герой или циничный политик? Только у глупца могли бы возникнуть сомнения. Ведь пес, готовый загрызть хозяина, веря, что новый владелец станет кормить его деликатесами, – глупое животное. Бешеных собак убивают, и если у Визимира, например, есть кое‑что в голове, то он расплатится с предателем в соответствующей валюте.
– Ведьмак не отступит. Они ссорятся. Бородатый вытянул меч! Говорит, что не боится, потому что у него черепаший камень… Потерял сознание. Ведьмак удивительно быстр, королева!
Я ошибалась насчет него. Это не наемный убийца. Если бы дело было в деньгах, он бы послушался Острита и сбежал бы из города. Похоже, мы тут имеем дело с кем‑то куда более опасным. С человеком чести.
– Оставил его и снова идет ко дворцу. Подождать?
Жди.
– Возвращается. Принес веревку. Вяжет дворянчика, как свинью на рожон, – Ювелир замолчал, ожидая, как пойдут дела дальше. – Берет его под мышки, тянет. Идут в вашу сторону. Ко дворцу.
Приготовлю ему соответствующую встречу. Ты можешь идти.
Подсознательно почувствовала, как расслабляются во мне сплетения крысиных мыслей; Оружейник накренил головку набок, словно вытряхивая из ушей песчинки эфира.
– Мы с тобой, сильнейшая из сильных. Вместе защитим царство.
Я ласково почесала его за ушком.
Нет, Оружейник. Передай остальным, что я запрещаю вмешиваться. Это мой бой. Я доказываю свою силу.
– Как прикажете, королева. Мы переждем во тьме.
Ведьмак думает, что «спасет» принцессу, что совершит добрый поступок, окажет миру услугу. У него сердце рыцаря. Хочу увидеть его собственными глазами, наколотым на мой коготь. Гнев, который он пробудил, сокрушит его волю и сломает кости. Честь?! Из какой же сказки ты к нам прибыл, несчастный?
Нападу в полночь. Именно на это он и надеется, если верит людской молве. Осталось еще немного времени. Я планировала подслушать, о чем он станет говорить с Остритом, когда вельможа очнется. А о том, что разговаривать они будут – я не сомневалась. Он отправит Острита на заклание, а ничто так не развязывает язык, как перспектива скорой смерти.
Я хочу с кем‑то соединиться и подобраться к ведьмаку.
– Сильнейшая из сильных, безопасно ли это? – обеспокоился Оружейник. – Ты в любой момент можешь начать бой. Не ослабит ли это тебя?
Я пришпилила его взглядом к полу.
Никогда не сомневайся в своей королеве.
И чуть ласковей добавила:
Я спала три дня. Сейчас разорвала бы напополам медведя и обогнала бы ветер.
– Нет закона большего, чем твое слово, – он застыл неподвижно, ментально единясь с собратьями. – Мара предлагает тебе услуги, но она слишком рвется в бой. Это рискованно, моя госпожа. Я бы советовал выбрать кого‑то более… уравновешенного.
Семерку?
Оружейник кивнул.
Тогда приготовь ее.
Я успокоила дыхание и утихомирила хаос мыслей. Подавила жажду, отделяясь от нее стеной железной воли. Скоро почувствовала, как выхожу из тела и всплываю над саркофагом.
Соединство явилось мне в образе сотен соединенных нитей, создающих сложную мозаику синевы. Голубоватые потоки, тонкие, словно конский волос, расходились во всех направлениях, проникая сквозь пол и стены. Сплетались над склепом и оттуда падали вниз уже толстым канатом, проникая в каменную плиту, под которой пребывало мое тело.
Я позволила, чтобы сознание мое присоединилось к узлу крысиных мыслей. Соединство показало канал Семерки – одна из нитей засветилась интенсивней прочих. Я подплыла ближе, прикоснулась…
Больно как же больно я есть нет меня тону в ничто.
Резкий рывок. Нырок.
Семерка была ординарнейшей мышью, маленькой и неприметной. Двигалась она бесшумно, словно тень. Когда хотела, могла спрятаться и в миске с фруктами, окруженной собеседниками – и оставаться незамеченной до конца пира. Мои подданные шутили, что как‑то ее не заметило само Соединство.
Она вышла из стаи и покинула склеп. Умело искала дорогу в лабиринте спутанных туннелей. Я двигалась сквозь тьму, уцепившись за ее суть. Когда Семерка добралась до главного зала, после короткой разведки выбрала своим укрытием останки одного из незадачливых защитников Вызимы. Втиснулась под смятый богатый доспех и разместилась под сломанными ребрами.
Мы ждали чужака.

VII

Дубовые ворота давным‑давно были разбиты; одна створка каким‑то чудом все еще держалась на ржавых завесах и театрально скрипнула, когда ведьмак вошел внутрь.
Обвел взглядом опустошенный зал. Выглядел он словно живой труп. Бледный, как любой из тех, кто рисковал встать со мной лицом к лицу. Он подошел под балюстраду, таща за собой связанного Острита. Прислонил вельможу к стене и отряхнул руки. Проверил, как выходит меч. Стальной клинок описал в воздухе медленный круг.
Я не могла дождаться момента, когда его бесстрастное лицо искривит гримаса боли и страха.
По дворцу пронесся протяжный стон. Острит, похоже, пришел в сознание.
– Молчи. Накличешь ее прежде времени.
Я буду изображать удивление, обещаю.
– Проклятый убийца! Где ты? Развяжи меня немедленно, сукин ты сын! Вздерну поганца!
Злость. Первая фаза соединения со смертью. Скоро придет и время исповеди.
Я была права. Едва отзвучали мерзкие проклятия, Острит успокоился и перестал кричать. Объяснял свою ненависть к королю.
Когда бы я могла – рассмеялась бы во всю глотку.
Насколько же они жалостливо мелки! Вот она, встреча чести с любовью. Сотня таких ведьмаков со справедливым сердцем да сотня влюбленных Остритов – и мир сгорит в пепел.
– Я знаю, что ты думаешь. Но этого не было. Поверь, я не произносил никаких заклятий. Я не знаток по части чар. Только однажды, по злобе, сказал… Только один раз. Ведьмак? Ты слышишь?
– Слышу.
И я – тоже. Это не твоя вина, дурак, и не вина моей бабки, и не вина никого другого. Когда бы Фольтест спаривался с собакой, неужто все бы раздумывали, отчего плод их любви лает?
– Ведьмак? Полночь близко?
– Близко.
– Выпусти меня раньше. Дай мне больше времени.
– Нет.
Сделаем по‑твоему, рыцарёк. И хотелось бы верить, что в схватке‑то ты окажешься более активен, чем в переговорах с вельможей.
Больше они не говорили, Острит бесшумно шевелил губами, повторяя смолоду выученную молитву. Похоже, он смирился со смертью. Ведьмак стоял и прислушивался.
Я оборвала соединение, оставляя Семерку внутри скелета. Сплетение жадно высасывало меня, ведя голубоватую нить в средоточие Соединства, откуда я нашла дорогу назад в свое тело. Была настолько возбуждена, что совершенно не почувствовала боли, связанной с переходом.
Я мечтала только о том, чтобы пролить кровь негодяя.
Оружейник впился в меня своими черными глазенками. В них отражалась вся сила подземного королевства.
– Порви его в клочья, сильнейшая из сильных.
Я отодвинула плиту саркофага.
Шаги убегающего Острита гремели, словно военные барабаны. Мой тонкий слух ловил даже ускоренный стук сердца, легкое эхо несущейся по венам крови. Ведьмак оставил его как приманку. И что с того? Я ведь и так обещала Остриту быструю смерть.
Я метнулась по лестнице и отбросила плиту, что блокировала вход. Ведьмак скрывался за балюстрадой. Сыграю по его сценарию. Поражение болит тем сильнее, чем дольше ты верил в победу.
Острит спотыкался, словно старец. Ускорился, когда в темноте высмотрел абрис ворот. Может, поверил, что сумеет перехитрить смерть. Я догнала его уже подле выломанной створки. Прыгнула ему на спину, пришпилила к земле. Он крикнул – больше от неожиданности, чем от боли. Я крутила им, словно тряпичной куклой, но он дергался, метался, только бы не взглянуть мне в глаза. Наконец мне удалось его заставить: я взглянула в лицо человека, который любил мою мать.
Воткнула ему в горло коготь и рванула.
Дикий вопль переходил во все более тихий хрип. Я склонилась, словно для поцелуя, а потом погрузила зубы в рану, чувствуя окрашенную красным щетину.
Ты мог бы им быть, господин Острит. Мог бы быть моим отцом.
Он давно уже испустил последний вздох, но я все еще раздирала и грызла, словно хотела вытащить наружу его душу. Жадно вкидывала в пасть оторванные куски кожи, проглотила сердце, наслаждалась горьковатой печенью. Сливалась воедино с человеком, который мог бы остановить это безумие в зародыше, но которому не хватило для подобного смелости.
Ты вовсе ее не любил, господин Острит!
Я оставила труп и неспешно двинулась через главный зал. Прикидывала, что остается часа три до рассвета. Более чем достаточно. Я была сыта и дала выход злости. Это просто перекус перед тем, что я готовила для ведьмака.
Он ждал в центре комнаты, около входа в склеп. Смотрел равнодушно, словно мой вид не производил на него никакого впечатления. На мертвенно‑бледном лице не дрогнула и мышца. Чудовище, не знающее сомнений. Привел сюда Острита, обрек на смерть, а теперь разыгрывает несгибаемого героя! У тебя на руках его кровь! Я щелкнула зубами, давая выход раздражению. И сразу понеслась на него.
Он сделал какой‑то сложный пируэт, отпрыгнув в последний момент. Я с полуоборота сделала еще одну атаку. Махнула когтями, целясь ему в грудь. Те прорезали воздух. Он стоял рядом. Я вывернула шею и сомкнула челюсти, желая вцепиться в кафтан. Он вывернулся снова, словно профессиональный акробат, прыгая с плиты на плиту. Вот ведь негодяй. Сражайся как мужчина, ведьмак! Ты что, на балу?!
Я почувствовала жжение на затылке. Он ударил меня! Я упала на четвереньки, вопя во все горло. У мерзавца были перчатки, усиленные серебром. Жгучая боль растекалась по загривку. Но не это было хуже всего.
На бледном лице появилась улыбочка.
А этого я тебе не прощу, мерзавец.
Я вскочила с пола и впилась в него взглядом: словно усилием воли могла ободрать с него кожу. Не спешила с очередной атакой. Он тоже. Мы кружили один вокруг другого, ожидая первого удара. Что он выдумал? Планирует тянуть бой, пока не начнется рассвет? Удачи ему. Я отдохнула, спала три дня. Его микстуры скоро перестанут действовать. Интересно, как он затанцует без их помощи.
Блеснуло. Он держал что‑то в руках. Серебряную цепь. Я испугалась. Значит, вот как он желает это решить. Связать, обездвижить и подождать до утра. Нужно было догадаться по тому, что он сделал с Остритом. Я опережу твой замысел, мясник. Закончу это здесь и сейчас.
Я прыгнула, вкладывая в это все силы. Раскинула руки, широко, чтобы раздавить его в объятиях.
Упала, как подстреленная на лету птица. Он был быстрее. Успел. Как он это сделал?!
Я металась по полу, билась в конвульсиях. Сорвала в крике горло. Звенья цепи с силой врезались мне в кожу, оставляя жгучие следы. Однако это не была настолько уж острая боль, как в тот момент, когда я переносилась сознанием меж телами подданных – но та длилась лишь мгновение, долю мига, а этот водопад агонии каскадом проливался на меня со всех сторон, бесконечно омывал меня багровой волной.
Если он снова улыбается… Хорошо, что я его не вижу.
Я могла бы призвать на помощь крыс, но не хотела. Они бы увидели меня, спутанную цепью, обезумевшую от страдания, бессильную. Кем бы тогда я оказалась в их глазах? Авторитет – это все. Подданные должны сохранять лояльность к владыке, а он должен обеспечивать их безопасность. Если я не в силах позаботиться о королевстве, то Соединство с тем же успехом может короновать и Пухача.
Я напрягла мышцы и зарычала. Не было уже королевы, не было стрыги – только закованный в цепи чистый, первобытный гнев. Звенья сломались, ударили в камень. Я освободилась, злая и решительная, как никогда.
Ведьмак стоял неподалеку, все еще невооруженный. Смотрел на меня с вниманием академического исследователя. Жажда затмила мой разум. Я бросилась вперед, воя, как одержимая.
Движение ладони. Блеск заклепок.
Удар силы отбросил меня, но я устояла на ногах. Перла вперед, шаг за шагом, продираясь сквозь невидимый барьер. Магические фокусы ничего тебе не дадут, ведьмак. Ты не переломишь мою ярость. Ближе, ближе, еще пару ша…
Я полетела вперед, поскользнулась и упала в черную дыру склепа. Ступени ударили меня в череп и по бедру.
Хватит! Хватит! Я громко рычала – так протяжно, что в городе наверняка затворяли ставни. Я выскочила из склепа, держа наготове когти.
Он входил наверх, на второй этаж. Я бросилась в погоню. Была быстрее. Замахнулась, в воображении уже видя, как рвется укрепленная кожа кафтана, а бледное тело выпускает поток крови, однако ведьмак в тот самый момент перепрыгнул через балюстраду. Я прыгнула следом.
Приземлилась сразу за его спиной. Раскинула когти, атаковала. Он отскочил. Взмах второй руки достиг цели. Когти прошлись по кафтану, оставляя на нем глубокие борозды. Я оттолкнулась двумя ногами и раскрыла челюсти. Ведьмака спас пируэт. Я зашипела, когда он снова приложил меня рукавицей. Отгрызу ему руку, клянусь! Вырву ее из сустава! Он все еще вел свой лебединый танец, но я видела, что устает он все сильнее. Я же еще даже не задыхалась.
Вдруг что‑то изменилось, что‑то в его стойке и глазах. Лицо ведьмака искривилось в гримасе ярости. Наконец‑то он утратил спокойствие? Прекрасно! Я не пропущу этого шанса. Прыгнула ему в глотку.
Он отклонился и встретил меня мощным пинком.
Я вытаращилась от удивления, чувствуя, как переламывается моя воля.
Я покатилась по холодному полу. Дрожала. Это не была физическая боль. Не знаю, что сделал этот колдун, но почувствовала себя так, словно мне внутрь воткнули раскаленную кочергу, копаясь в пепле души.
Я вскочила с земли, трясясь от неудержимой злости. Как он смел?! По какому праву решил заглянуть в мое сознание? Я чувствовала себя изнасилованной и грязной.
Я убью тебя не сразу, тварь. Ты стократно заплатишь за унижение. Прикую тебя к стене и стану мучить неделями, отрывать куски твоей плоти, фрагмент за фрагментом, а подданным разрешу пировать в твоих ранах, пока не проникнет в них заражение. И только тогда ты подохнешь.
Ведьмак размахивал мечом над головой, переступал с ноги на ногу, пытался меня спровоцировать. Я же ослепла от жажды убийства – но не хотела дать себя обдурить второй раз. Устремила взгляд на клинок, внимательно следя за движениями острия. Ты первый, негодяй. Твой ход.
Он прыгнул вперед со вскинутым вверх мечом. Я уклонилась от удара, отскакивая зигзагом. Он ткнул над рукой. Я окрутилась на месте; сталь разминулась со мной на пару дюймов. Мы затанцевали снова.
Ведьмак прищурился. Глаза его зловеще засветились. Неожиданно издал оглушительный рык. Нет, нет! Снова это чувство. Прочь из моей головы! Я отступила, пряча лицо за ладонью, но перед волной энергии такие заслоны недейственны. Мое сознание уменьшалось, череп, казалось, распухал под напором ужасных видений.
– Нравится тебе?
Фольтест встал на пороге, сложив руки на груди. Смотрел на дочку с легкой улыбкой. Девушка взяла цепочку в руки, гладила сапфировую подвеску, вертелась перед зеркалом вправо‑влево, потом примерила подарок. Зеркало, взятое в золотую раму, занимающее центр комнаты, отразило разрумянившееся лицо принцессы.
– Он красивый! – повисла на шее у отца и поцеловала его в щеку. Фольтест отвел рыжую прядку, упавшую ей на лоб. – Спасибо, папа!
– Спустись вниз, сокровище, покажись матери. Она говорила, что сапфир подчеркнул синеву твоих глаз. Вечером мы планируем…
Хватит! Хватит! Милосердия! Я больше этого не вынесу!
Я расплакалась и бросилась наутек.

VIII

Я билась головой в стену, раз за разом, сильнее и сильнее. Сжимала до крови кулаки. Увеличила число трещин на стене.
Наконец безумие отступило, ушла магия образов и фальшивых эмоций. Внутри остался только иррациональный страх.
И гнев. И жажда. И ярость.
Уже ничего не имело значения. Я перестала думать о своем царстве, о моем наследии. В расчет шел только ведьмак. Безжалостный колдун, отравляющий разум. Я затолкнула сознание в самый дальний уголок души. Я не заслужила его. Ведьмак отобрал у меня гордость, отобрал достоинство. Оставил только когти и клыки.
Я та, кто я есть. Я – стрыга.
Я почувствовала на себе чужой взгляд. Обернулась резко, словно бы меня поймали на чем‑то неуместном.
Из‑под гнутых доспехов выглядывала Семерка. Немо смотрела на меня. Мне не было нужды проникать в ее сознание, чтобы понять, о чем она думает.
Я яростно зарычала. Неважно. Ничего неважно.
Я бегом бросилась в склеп, идя по следу ведьмака. Сразу заметила сдвинутую плиту саркофага.
Подскочила к нему, дернула за крышку. Та даже не дрогнула. Я уперлась двумя руками, потянув на себя. Словно влитая. Проклятый обманщик, проклятая магия! Я издала дьявольский крик, бывший громче всех, прозвучавших ранее. Ударила кулаками по плите, ломая о камень когти, пытаясь вымолить у ведьмака, чтобы тот вышел и встал против меня на бой. Сражайся, мерзавец, сражайся!
Бах! Бах! Бах! Бах!
Я теряла силы, упала на четвереньки.
Это конец. Я проиграла.
Час проходил, а я безразлично глядела в бездну. Мрак густел. Обретал формы. Становился осязаем.
Их были сотни, тысячи. Храбрая Четвертушка. Семерка. Петелька. Щепка. Осот. Мудрый Оружейник. Проблема. Даже Ювелир покинул свое место пребывания. Тысячи крыс. Тысячи разочарованных подданных.
Окружили меня полукругом. Синеватое сплетение Соединства сформировало вверху подобие купола.
Потом внутрь круга выступил один из них.
– Я буду говорить: тот, кто победил стрыгу, пришел с севера, от Канатчиковых ворот. Я тогда играл у кордегардии, видел, как он проводит коня на постоялый двор, а на спине несет меч предназначения. Я знал, что он уничтожит тебя, что столкнет в бездну, откуда ты и выползла. Ты никогда не была одной из нас.
Пухач. Они прислали ко мне Пухача. Что за унижение.
– Память о тебе, стрыга, не продержится и три поколения. Легенда о твоем победителе станет существовать вечно. Ты была ничем, ничем и остаешься, и мрак поглотит тебя.
Я корчусь. Магия медленно ломает мне кости. Я свернулась на полу, подтягивая ноги. Когти мои отпали, пальцы вывернулись под невероятными углами. Я умираю. Нет. Это было куда хуже смерти.
Остатками сил я отослала сообщение:
убейте прошу последнее желание
Соединство совещалось, я чувствовала разряды эфирных вспышек. Украдкой я взглянула на Пухача. Что‑то липкое стекало у меня по лбу.
Он покачал головой.
– Страдай. Смотри, что ты утратила.
Я закрыла глаза, лишь когда моя шкура заскворчала.

Яцек Врубель